«Amore mio»
Он долго смотрит на экран. Поворачивает голову.
— Я давно так подписан?
— С самого начала.
— Почему я не знал?
— Кого интересовала простая горничная?
Мы держим рядом наши телефоны, на экранах которых светятся надписи «Cara mia», «Amore mio». Встречаемся взглядами.
— Когда ты ушла, я напился и всю ночь играл тебе на виолончели. Я искал тебя и хотел вернуть. И мне было похер, что ты горничная. И что ты блондинка. Я влюбился в тебя, Миланка. Именно в тебя. Снова. Если вдруг станешь рыжей, опять влюблюсь. Потому что это ты. Понимаешь?
— Да, — шепчу, и снова без конца его целую. — Да, мой любимый пират. Мой дикарь нежный...
И меня буквально сшибает с ног поцелуем, который перехватывает дыхание и выбивает из легких весь воздух.
Феликс поднимает меня на руки, выходит из кабинета и несет в свою спальню. По дороге нам никто не попадается, хотя мне все время чудится то топот ног, то перешептывание.
Муж вносит меня в спальню, запирает дверь. Кладет на кровать и только тогда разрывает поцелуй, давая мне отдышаться.
— Здесь все как и было, — поглаживаю колючий затылок. Феликс снимает пиджак, снова наклоняется надо мной, упираясь локтем в матрас.
— На этот раз ты не станешь настаивать на выключенном свете, дорогая жена? — спрашивает он, хищно ухмыляясь. — Дашь посмотреть на татуировку?
— У тебя сегодня день рождения, — говорю ему низким шепотом, обводя пальцами очертания воротника рубашки и расстегивая пуговицу. — Твои желания должны исполняться.
Феликс перехватывает мою руку, ловит другую и заводит наверх. Вдавливает в кровать над головой, ложится сверху. От тяжести мужского тела, его близости низ живота медленно наливается сладким томлением.
— Ты колдунья. Ты это знаешь?
— Не знаю, откуда? — пробую вырваться, но он не дает.
— В Сомали на берегу. В мой день рождения. Я загадал желание, ты гарантию дала, помнишь? Три года.
— Н-не... Помню. И что ты загадал? Сбылось?
— Я загадал... — он вдавливается в меня стремительно твердеющим пахом, — чтобы ты в меня влюбилась. Чтобы я на тебе женился, у нас была семья, хорошая, настоящая, не такая как у матери с Винченцо. И дети чтобы были.
— Ты это сейчас придумал? — спрашиваю, затаивая дыхание. — Ты был тогда хорошо выпивший. Как ты мог такое хотеть?
— Нет, — мотает головой Феликс, — я же был в тебя влюбленный, Миланка. До одури.
И врывается в мой рот поцелуем.
Последние главы я писала под песню, которую все прошлые недели вирусилась в сети и даже попала в топ 200 мирового чарта Shazam "Я не пьяная — я влюбленная". Только слушала ее исполнение в мужской версии, там реально космос. Как будто под заказ написано и спето под Феликса.
Ой, я не пьяный, я просто влюбленный Ой, так поет и летает душа моя Ой, за тобой босиком хоть на край земли Ой, так нужна мне только ты...
В общем, кто хочет, тот найдет)
* * *
Феликс
Мне есть дохуя чего разгребать. И осталось дохуя незаконченных дел.
Но я не хочу сегодня ни о чем думать. Я так заебался без нее, так измучился.
Я как иссохшая потрескавшаяся земля, на которую внезапно пролился долгожданный дождь. И теперь ловлю каждую драгоценную каплю. Впитываю в себя, не желая ничего упустить.
Она или транслирует мои чувства, или испытывает то же самое. Это не так важно.
Главное, что мы с Миланой на одной волне. И так было с самого начала, когда я только увидел ее в своем доме на сомалийском берегу.
Я понял, что это моя женщина. Почувствовал. Захотел забрать себе, присвоить, назвать женой. И когда она пришла в особняк в форме горничной, сработали те же инстинкты.
Забрать себе, присвоить.
Я не женился на ней только потому, что сработали стопы — у меня уже была жена. Но нутро мое знало, что это она и есть. Все внутренние датчики и сирены оглушительно выли и гудели.
«Бери! Забирай! Никому не отдавай!»
Жаль, я не сразу распознал сигналы, которые мне подавались. Долбоеб.
Только когда потерял, понял, как она мне нужна. И как дорога.
Поэтому я не мог позволить себе размениваться и играть в тупые обидки. Да, она меня обманула и с болезнью сына, и с кровью для него. Но блядь.
Она сама ко мне вернулась, просто потому что так решила. Сына мне вернула. Сама.
Схуяли тут выебываться? Я до дрожи боялся, что она передумает и скажет, что хочет обратно в Испанию. Туда, где ее старики живут.
Она действительно верила, что у меня в сейфе лежит портрет Арины. И я решил не доказывать словами, а показать. Как мой омбра один раз показал то, о чем много раз было сказано.
Теперь никуда ее не отпущу. Моя.
Лежит сейчас подо мной и горит от желания. Такая нежная и сладкая до дрожи.
Моя. Жена. Моя. Любимая.
Cara. Mia…
Наклоняюсь, кусаю одну губу, потом вторую.
— Ты знаешь, что я понял, любовь моя?
— Что? — она запрокидывает голову, обнажая нежную шею.
— Что мы когда трахались, я говорил с тобой на итальянском. И у меня теперь на уме только итальянские слова крутятся.
— Феликс, милый, — Милана тонкими пальчиками расстегивает рубашку и гладит мой живот, отчего его сводит судорожными спазмами, — но матерился ты всегда на русском.
Я раздвигаю уголки губ в улыбке и накрываю ее рот. Моя сладкая нежная девочка, как же без тебя было херово...
— Я не переставала пить таблетки, Феликс, — шепчет она, стягивая рубашку с плеч.
Расстегиваю ремень, сбрасываю брюки и снова ложусь сверху. Целую, прохожусь языком по выступающим венкам.
— Хорошая девочка. Моя девочка...
Снимаю с нее платье вместе с бюстгальтером, она остается в тонких трусиках. И в бриллиантовом колье, сверкающем и переливающемся.
А дальше ловлю себя на том, что перехожу на итальянский. Когда хочу сказать, как она смотрится на моей огромной кровати — тонкая, стройная, голая.
Колени разведены, руки сминают шелк простыни. Волосы разметались, щеки разгоряченно пылают. Глаза сверкают и искрятся в точности как бриллианты на ее колье.
На светлой коже возле тазовой косточки видна татуировка — два сердца, соединенных между собой. Одно меньше, второе больше.
Медленно прокладываю дорожку из поцелуев, цепляя попутно торчащие вершинки возбужденных сосков. Спускаюсь к татуировке.
Пальцем подцепляю тканевую перемычку, она уже насквозь мокрая. Смотрю снизу вверх. Милана кусает нижнюю губу, ее глаза глядят сквозь поволоку.
Мой член уже давно готов и рвется в нее, но я хочу еще поиграть. Оттягиваю перемычку, втягиваю губами там, где ее самая чувствительная точка. Прохожусь языком по влажным складкам и начинаю рисовать вокруг входа восьмерки. Зацеловывать. Зализывать.
— Феликс... Феликс... — громко стонет моя жена и сильнее сминает пальцами шелк.
Она выгибается дугой, и я отмечаю, как охуенно это делать, когда можно видеть ее беззащитное лицо, полузакрытые от наслаждения глаза. Когда я вижу свою власть над ней. Все то, чего нельзя увидеть в темноте.
А теперь можно и в нее. Подцепляю любимую за колени, развожу шире, становлюсь между стройных ножек. Провожу рукой по твердому стволу, размазываю смазку по головке и с размаха вхожу.
Мы оба замираем. Миланка сразу сокращается внутри, обхватывает меня, как перчаткой мягкой обволакивает. Нежная и горячая, просто пиздец.
Я медленно в ней раскачиваюсь, раздвигая стеночки, нам обоим так нравится. И это так охуенно, что мы знаем, что хотим. Что нам надо каждому. Что мы можем друг другу дать.
С первым же толчком она подается навстречу. Я проникаю максимально глубоко, опираюсь на локти, губами впиваюсь в губы.
— Ti amo, Roberta, — шепчу. — Ti amo da far male*.
Еще толчок, еще поцелуй.
— Ti amo come un dannato**.
Сильнее толчок, глубже поцелуй.
— Ti amo da impazzire, piccola***.
Она хватается за мои плечи, бедра, стонет, отвечает, срываясь на хрип. Что тоже безумно любит, и с ума сходит. Подстраивается под ритм, толкается навстречу.
