— А что с твоим ребенком не так? — спрашиваю удивленно.

— Вы не заметили? — она кажется уязвленной, и это меня еще больше удивляет. — Он слишком активный, не может усидеть на месте, ему все время надо куда-то бежать. А ему нельзя.

Она замолкает, переводит дух. Кусает губы. Сейчас расплачется?

— Нельзя? Почему?

В груди словно наваливается тяжелый камень.

Мне не хочется это услышать.

Но я это слышу.

— У Рафаэля врожденная недостаточность митрального клапана. Это...

— Я знаю, что это, — обрываю ее, — у моего брата был такой же диагноз.

Камень давит, ворочается. Больно, сука.

— Вашего брата нельзя было оперировать, синьор, — голос Берты звучит все тише. И глуше. Он словно отдаляется, и я наклоняюсь вперед, чтобы лучше слышать. — Раэлю можно будет сделать операцию, когда ему исполнится пять. До этого времени нужно его ограничивать, следить, чтобы он не носился как угорелый. Вы же видели, какой он...

— Видел... — мне почему-то становится тяжело говорить, я еле ворочаю языком. — Тебе следовало не устраивать со мной долгие переговоры, а сразу все рассказать, Роберта. Завтра же отвезем ребенка в клинику, его обследуют... Я оплачу все лечение.

— Спасибо, синьор, я уже обследовала его в хорошей клинике. У меня есть деньги, бабушка оставила мне небольшое наследство. Мне нужна работа и возможность быть рядом со своим ребенком. Чтобы он был у меня на глазах... — она говорит, а ее голос отдается в голове эхом.

Будто там пустота. И картинка плывет.

Пиздец. Что со мной.

Мотаю головой, пытаясь навести резкость и убрать фон.

— Я завтра поговорю с Луиджи, он переведет тебя на другой участок, где ты будешь максимально разгружена. Займешься сыном, а я бы все равно хотел, чтобы мой доктор посмотрел ваши результаты обследования.

И покачиваюсь, теряя равновесие.

— Спать хочется, пиздец. Что-то я ушатался, — бормочу. Роберта подхватывает меня под руку, подставляет плечо.

— Нет, нет, синьор, если можно, я останусь на этом участке. Здесь ничего сложного, а оплата на порядок выше.

С трудом соображаю, мозги кажутся клейкими и липкими как липучка. Хер ее поймешь. То надо деньги, то не надо.

Но что у малого Рафаэля такой же диагноз, как у моего брата Маттео, — это полный пиздец. Так не должно быть.

Ладно, завтра разберусь. Опираюсь на худенькое плечо. Ну нет, нельзя, я же ее сломаю.

Переношу вес на другую руку и упираюсь в стену.

— Держитесь за меня, синьор, — пищит из-под руки Роберта. Наклоняюсь к ней.

— Не бойся, я с тобой спать не буду, — хриплю.

— Я и не боюсь. — отвечает тихо.

Ну и ладно.

А дальше замыкает.

Милана

Феликс заваливается на меня, и я чуть не складываюсь пополам под его тяжестью.

Господи, какой же он неподъемный!

Как хорошо, что мы почти возле кровати.

— Еще немного, синьор, — шепчу, опасаясь называть его просто по имени. Хотя так хочется...

Толкаю неподвижное мужское тело к кровати, он по инерции делает еще пару шагов. Падает на постель, и я с облегчением забрасываю по одной его массивные мускулистые ноги.

Жесткие волоски щекочут ладони, но стараюсь не отвлекаться. Дальше остается только стянуть с него полотенце.

Замираю...

Не знаю... Я не готова...

Я не за этим пришла...

Может, пусть так лежит?

Но полотенце влажное, ему будет некомфортно, а я тут распиналась...

Берусь за края, раскрываю...

Сердце больно дергается при виде тонких шрамов на бедре возле паха. Там, где у Феликса была парная брачная татуировка. А у меня есть до сих пор.

У меня не хватило духу вывести. Я так и не смогла. А он смог. Осталось только чуть заметное затемнение. И шрамы. Откуда они?

Догадываюсь, откуда, и холодею.

Он пытался срезать татуировку. Возможно, мачете. Да нет, скорее всего. Чем же еще?

В груди печет, будто там все посечено этим мачете. Заново переживаю боль, которую заставили нас с ним пережить в утро, которое должно было стать самым счастливым...

Чуть ощутимо касаюсь шрамов, глажу.

И в этот момент почти ненавижу Арину.

Тебе так трудно было его полюбить? Зачем ты ему три года морочила голову, если все равно вышла за другого? А он и ребенка твоего, наверное, любит. Какая же ты дрянь...

Но когда разматываю полотенце полностью, мысли об Арине вылетают в один миг.

Господи, я и забыла, какой он. Какой он красивый мужчина — мой муж...

Усилием воли заставляю себя перестать пялиться на член Феликса. Ладно, не только на член. На все его тело.

Сногсшибательное. Загорелое. Мускулистое.

Выдергиваю из-под Феликса полотенце и накрываю его простыней. Удобнее укладываю голову на подушку. Не могу сдержаться, чтобы не подержать в ладонях колючий затылок чуть дольше, чем следует.

Хочется гладить, трогать, пробовать. Наклониться и коснуться губами.

Но я не имею права.

Пока он не спал, я не смела. А сейчас...

Хочет ли он? Надо ли ему это? Что ему вообще надо от прислуги? Покорный и услужливый секс, как прописано в договоре? Или... вообще ничего.

Я знаю ответ. Феликс сказал правду, он не станет спать со мной. Я ничем его не зацепила.

То, что у него была эрекция — это всего лишь физиология, он просто рано отпустил эскортницу. Он слишком темпераментный и требовательный мужчина.

Но он ни за что не станет довольствоваться горничной. Он себе просто этого не позволит.

И я уверена на двести процентов, что он не позволяет себя целовать девушкам из эскорта. Как не позволял это делать Аян. Потому что в его сердце другая.

Так что я не стану вести себя как воровка, я и так пришла сюда, чтобы украсть. Только не для себя, а для нашего сына.

Возвращаюсь к двери, закрываю изнутри на замок.

Дон вполне может запереть спальню, чтобы заняться сексом со своей горничной. Кто посмеет проверить?

Никто, даже старая ворона Луиджи.

Отворачиваю подол платья, там у меня вшит потайной карман. Достаю перчатки, салфетки, пропитанные антисептиком, пробирки.

Беру «бабочку» — тонкую венозную иглу с мягкими крылышками. От нее почти не виден прокол.

С внутренней стороны плеча, чуть выше локтя нахожу вену. Протираю кожу антисептиком, делаю глубокий вдох...

Игла входит легко и безболезненно, Феликс даже не шевелится.

Отработанными до автоматизма движениями наполняю одну пробирку, потом вторую. Медленно, чтобы не причинить вред.

У меня есть время.

После того, как обе пробирки запечатаны и упакованы в контейнер, аккуратно протираю место прокола антисептиком и прижимаю салфеткой.

Теперь там только маленькая точка, и та почти не видна. Утром Феликс точно ее не увидит, даже когда пойдет в душ.

Я взяла всего сто пятьдесят миллилитров, для здорового взрослого мужчины это около трех процентов от общего объема. Он и не заметит, проснется наутро бодрым и заряженным.

Завтра я отвезу пробирки в лабораторию. Из этого объема получится примерно восемьдесят миллилитров плазмы — этого хватит на одну поддерживающую процедуру.

Ее очищают и готовят для введения Рафаэлю примерно раз в три недели. Иногда хватает раза на месяц.

Моя не подошла сразу, у него началась сильная аллергическая реакция. Донорскую тоже, сколько перепробовали, реакция одинакова — слабость, сыпь, иногда температура.

Мне так и сказали в клинике:

— Попробуйте найти более подходящего донора. Желательно из ближайших родственников. Мужская линия — в приоритете. Если есть возможность, лучше чтобы это был отец.

На тот момент я уже прошла трехмесячные базовые медицинские курсы для домашнего ухода. Так что медсестра Айше Демир — очередное воплощение в жизнь, предсказанное Авериным.

Я уже давно перестала считать, сколько сбылось его предсказаний.

Вечная Апполинария...

Было наивно и глупо надеяться, что наркоз и все те события не повлияют на беременность. Но я правда надеялась. Мой малыш родился с врожденным пороком клапана сердца. Но это могла быть как наследственность Винченцо, так и побочный эффект тяжелого наркоза или приема препаратов во время беременности.