Но ничего не могу с собой поделать. Они такие сладкие, эти мысли...

— Хорошо, синьор Фортунато, я пойду в гостиную, — соглашаюсь покорно.

— Синьор Фортунато, — слышится за спиной окрик Феликса, — задержитесь на минутку. И ты, Берта, тоже.

— Да, синьор, — с готовностью отзывается Фортунато. Мне тоже приходится вернуться.

— Маурицио, когда синьор Спинелли подписывал договор с синьориной Робертой, подразумевалось, что это будет моя персональная горничная, — Феликс говорит спокойно и даже где-то благодушно, заложив за спину руки.

Но Фортунато все равно бледнеет. Наверное догадывается, что означает этот опасный блеск в глазах. Не стоит злить синьора.

— Да, дон Феликс, я помню, — говорит он чуть запинаясь.

— Прекрасно. Роберта, ты закончила с уборкой в моем кабинете? — поворачивается Феликс в мою сторону.

— Да, синьор, — опускаю ресницы. И даже умудряюсь не покраснеть.

— Почему тогда вы отправляете синьорину то в прачечную, то в гостиную, Маурицио? — Феликс возвращает управляющему сверлящий взгляд, и тот с шумом втягивает воздух.

— Синьор, Леона из прачечной заболела, мне не было кем ее заменить, я попросил Роберту...

— Маурицио, — обрывает его Феликс, наклоняясь вперед, — это моя личная горничная. Она не должна сортировать белье и снимать шторы.

Повисает тишина, а у меня в ушах все еще звенит четко выделенное «моя».

Зачем он так сказал? Ну зачем...

— Если у нас недостаток в штате, значит надо пересмотреть эффективность нагрузки и добрать, если есть такая необходимость. Но синьорина Роберта в первую очередь должна заниматься моим кабинетом, спальней и гардеробной.

А вот тут я вспыхиваю и загораюсь. Не знаю, видит ли Фортунато, но мои щеки горят как при пожаре.

Вот спальню обязательно было упоминать?

Хотя он все верно сказал, всю правду...

— Я понял, синьор, — отвечает Фортунато. Он хочет что-то добавить, но Феликс его перебивает.

— И еще. Сегодня синьорина Роберта берет выходной. Она себя неважно чувствует, поэтому сейчас она пойдет в свою комнату, ляжет спать, и никто не должен ее тревожить до вечера. Слышала, Роберта? Я скажу Донато, чтобы он проследил.

— Мама, мама, — раздается звонкий голос Раэля, и в мои ноги врезается мой ребенок.

Подхватываю его на руки, целую в щечку, пахнущую травой. И мысленно молюсь, что его не было рядом, когда вернулся Феликс.

Он говорил правду. Что я буду потом говорить сыну?

— Синьол! — Рафаэль машет Феликсу, пока я его зацеловываю.

— Мой золотой! Где ты был?

— Мы с Антонио поливали лозы! — малыш обнимает меня за шею, я виновато смотрю на Феликса и качаю головой.

— Спасибо, синьор, но я лучше пойду помогу Франческе. Мы днем поспим с Рафаэлем, да малыш? Когда я уложу его после обеда.

Он должен понять, мне некуда деть Рафаэля. Я не могу улечься спать и бросить ребенка. Нам и так очень повезло, что малыш увязался за Антонио в оранжерею.

Улыбаюсь Раэльке, он бодает меня лобиком. Испытываю острый прилив любви к ним обоим — и к сыну, и к его отцу. Меня затапливает нежностью, но Феликса я не могу обнять, не могу проявить все эти чувства. А к нашему сыну могу.

Феликс подходит ближе, наклоняется, чтобы быть вровень с мальчиком.

— Привет, carino. Так ты теперь работаешь в оранжерее с Антонио?

Малыш улыбается и кивает вихрастой головой.

— Может ты пойдешь еще поможешь Антонио? Маме надо отдохнуть, она устала.

Раэль вцепляется в меня и упрямо мотает головой. Я глажу маленькую спинку.

— Ничего, синьор, скоро обед, я его уложу. Вы поезжайте в офис, вы и так с нами задержались.

И снова я его как мужа отправляю. Да что ж такое...

Но Феликс стреляет в меня глазами и снова смотрит на Раэля. А тот так сейчас на него похож, просто до мурашек. Упрямо поджатые губы, надутые щечки.

— Carino, — журчащим голосом зовет Феликс, — а со мной поедешь? Хочешь, я тебя с собой в офис возьму?

Рафаэль ахает, сразу забывает, что он дулся. Оборачивается к Феликсу и быстро-быстро кивает. Наверное, чтобы тот не передумал.

— Синьор? — ошарашенно восклицаю, но Феликс уже протягивает руки к ребенку.

— Иди сюда.

И Раэль быстро к нему перелезает, я даже не успеваю опомниться.

Феликс

Я думал, Роберта его не отпустит. Она и начала ахать.

— Ой, Раэль, ты же чумазый как поросенок. Сейчас еще синьора вымажешь. Пойдем, я тебя умою и переодену.

Хоть малой и правда перемазался в оранжерее, как чертенок, мне не хотелось его отдавать. Даже Роберте.

Но пришлось.

Она вернула его чистого и отмытого. А мне почему-то стало жаль, что я этого не видел. Как она его отмывала.

Только меня с собой не позвали, а ломиться к ним днем в комнату на глазах у всего персонала казалось неправильным.

Зато пока Берта чистила и переодевала малого, я подозвал Луиджи.

— Синьор Спинелли, вам не кажется неправильным, что моя личная горничная носится от своей комнаты до моего кабинета через весь особняк? С учетом, когда еще надо забежать на кухню, ей приходится делать приличный крюк.

Спальню я намеренно опустил. Луиджи и так прекрасно все понял.

— Очень согласен с вами, синьор, — заговорил он, согласно кивая. И добавил, доверительно наклоняясь. — Вы видели, как девочка похудела, синьор? Это никуда не годится, никуда...

— Вот и займитесь ее переездом, Луиджи, — перебил старика. — Как раз на этаже пустует комната, туда можно поставить кровать для Рафаэля. Мальчик уже большой, ему тесно спать с мамой.

А с его мамой хочет спать синьор.

Это осталось неозвученным, но повисло в воздухе. Беззвучно прозвучало. И прозвучало слишком пошло.

А ведь я не хочу, чтобы было пошло. С самого начала не хотел. И Луиджи это тоже понял.

Потому что это нихера не комната. Это двухкомнатные апартаменты, где жили мы с матерью, пока Винченцо не поселил нас в отдельном доме. Чтобы не мозолили глаза донне Паоле...

Впрочем, вышколенность старой гвардии осталась неизменной.

— Не беспокойтесь, синьор, будет сделано в лучшем виде, — пообещал Луиджи и с неожиданной для него расторопностью поспешил выполнять распоряжение.

При этом он поглядывал в потолок и вспоминал каких-то Пия с Иосифом. Не знаю, кто это, возможно, наши новые работники. Я так понял, Луиджи был не очень ими доволен, потому что до меня донеслось его сердитое «Ну наконец-то».

Но тут колени обхватывают цепкие ладошки, и я забываю и про Луиджи, и про его работников.

— Синьол, ты не усол?

Поднимаю Рафаэля на руки, дыхание привычно перехватывает.

Он по-прежнему кажется слишком маленьким в моих забитых татуировками руках. Зато чистый. Даже вихры влажные, видно не дал Берте их высушить, так спешил.

Правда боялся, что я без него уеду?

Ты ж мой золотой...

— Какой ты красивый, carino! — говорю мальчику серьезно. — И нарядный. Я и не знал, что у тебя есть настоящий деловой костюм.

Деловой костюм — громко сказано. На Раэле белая рубашка и брючки. Но я в самом деле не думал, что на таких маленьких детей шьют такую одежду.

— Я купила ее Рафаэлю на день рождения, — говорит Роберта, — мы праздновали в Потенце в кафе, было много гостей.

— А у меня тоже скоро день рождения, — говорю малышу, чувствуя укол в сердце. — Ты придешь меня поздравить, carino?

Каждый следующий день рождения Рафаэля это его маленькая победа над болезнью. Ему надо пережить еще два.

Внезапно осознаю, что пиздец как хочется ему помочь их пережить.

Пронести...

— Ладно, поехали, мы и так задержались, — направляюсь к выходу.

— Подождите, синьор, — окликает Роберта.

Синьор, потому что рядом торчит Донато, а за спиной еще кто-то мелькает. А так бы сказала «Феликс». Оборачиваюсь.

— Вот, возьмите, — она протягивает детский рюкзачок, — здесь сок, печенье и чистая футболка. Раэля не хватит надолго, максимум на час.