Феликс делает несколько мощных толчков, и возле уха раздается короткое и рваное:
— Люблю...
Он тоже кончает, так же мощно и громко, как в первый раз. Я ждала, что он меня отпустит, но мы вместе заваливаемся на кровать и так лежим некоторое время, пока дыхание не перестает напоминать сорвавший паровой котел.
— Как же с тобой охуенно, — говорит по-русски Феликс, проводя ладонью по моей скуле.
Мы все еще лежим, он все еще во мне. Я делаю вид, что не понимаю и просто улыбаюсь.
Феликс выходит из меня одним движением, сдергивает презерватив, завязывает узлом и бросает на пол.
Сейчас он пойдет в душ, а я быстро оденусь и уйду. Никто же не думал всерьез, что я останусь до утра, правда же?
Но Феликс в душ не идет, обтирается полотенцем, меня тоже вытирает. Полотенце бросает на пол.
Забавно, что завтра все это убирать мне же... Как-то надо сказать Феликсу, что мне пора. Нельзя, чтобы Рафаэль проснулся, а меня нет. Может, попросить воды?..
Мои скомканные мысли прерывает звук разрывающейся упаковки и щелкающего латекса. Я что, уснула?
Обнаруживаю себя лежащей на животе с разведенными ногами и приподнятой попкой. К спине прижимается каменный пресс, внутрь продавливается член Феликса. Он снова твердый и полностью готовый.
— Феликс, — сипло шепчу, извиваясь от пронизывающего ощущения.
— Я же сказал, что мы только начали, Берта, а ты мне не поверила, — он наклоняется, поворачивает мою голову лицом к себе и впивается мне в губы.
Как же не поверила... Поверила...
Теперь верю...
Мамочки...
* * *
Феликс
Я уже точно не сплю, но до меня откуда-то доносится отчетливый шум волн. Глухой, перекатистый, какой бывает от порывистого африканского ветра.
Чувствую соленый бриз на своей коже. Облизываю губы, они тоже соленые.
Но откуда? Я же не в Сомали, я на Сицилии, в особняке. В своей спальне.
А кажется, что за окном вместо кипарисов — пальмы...
И еще этот запах — знакомый, женский. Нежный, такой близкий.
Милый...
Милая. Она вся милая. Такая моя. Ми-ла...
Тянусь рукой на другую половину кровати, но там пусто. Перекатываюсь, зарываюсь лицом в подушку — она пахнет ею.
Запах слабый, тонкий. Чуть уловимый. Охуенный.
И меня уносит куда-то назад, в другую жизнь. В другое время. В ту жару, где даже тени не спасают от зноя и где соленое дыхание смешивается в одно.
Почему? Почему меня все время преследует гребаное Сомали? Я столько лет пытаюсь его вытравить из себя, а оно, сука, не вытравливается.
Подгребаю под себя подушку, вдавливаюсь в нее пахом.
Потому что я давно не ебался. Я никогда, ни разу в жизни не делал таких перерывов. А тут зациклился на девчонке, и вот результат.
Я даже не помню, сколько раз я ее трахнул. Мне кажется, я и не выходил из нее, только чтобы презерватив поменять.
Кальян тоже свое добавил. Я бы не останавливался, но Роберта взмолилась, что у нее там все печет. В последний раз она уже мне рукой додрачивала.
Теперь вся простыня в застывших пятнах. Я девчонке живот и грудь как из брандспойта поливал.
Сколько во мне той спермы набралось, как я не сдох от спермотоксикоза?
Или это из-за нее все? Она так пахнет охуенно, и за ушком, и на затылке. Если волосы собрать и намотать на руку... И между ключицами, и в ложбинке. Везде, где я успел дотянуться.
А я не везде успел, где хотел. Как заклинило блядь на этой ебле.
Точно одичалый. Гребаный дикарь.
Но может Берту с темнотой попустит скоро. Надеюсь это временная блажь.
Раскидываю руки. Каждая мышца размята и расслаблена, как после тяжелой тренировки. Только ощущения намного кайфовее.
Я бы сейчас еще поебался, но уже не так жестко как ночью. Ночью прям на части рвало, разъебывало. Хотелось в нее вколачиваться так чтобы сердце навылет.
Пережестил, конечно. Напрочь из башки вылетело, что у нее никого не было все это время то ли после мужа, то ли после родов. Если она, конечно не врет.
После того, как меня жестко наебали, я допускаю все, что угодно.
Сажусь на кровати, в паху сладко тянет.
Сегодняшняя утренняя эрекция совсем другая, чем весь последний месяц. Она не рвет изнутри, не требует срочно сбросить напряжение.
Это скорее отголосок, эхо прошедшей ночи. После четырех — или пяти? — оргазмов все не так остро и болезненно. Осталось только это ленивое, томное чувство насыщения.
Встаю и вижу разбросанные по полу презервативы и полотенца.
Это же Берта будет здесь убирать. Но она не должна после нас...
Становится неприятно, когда подумаю, что это ее обязанность. Но и кого-то другого впускать в свою спальню не хочется, чтобы потом по особняку разносили, сколько раз я ее...
Сам подберу, корона не упадет. И полотенца тоже.
Хоть посчитаю, сколько я ее раз...
Блядь, три. И четвертый в кабинете. А пятый уже на нее кончил.
Ебаный кальян.
Или воздержание.
Неудивительно, что я отрубился и не слышал, как она сбежала. Надо было наручниками к себе приковать. А что, в Средние века синьоры могли и не такое себе позволить.
Закрываю глаза и даже вперед наклоняюсь, когда представляю перед собой голую Берту в наручниках, прикованную к стене. По бокам горят факелы, и никакой сука темноты...
Надо на пробежку срочно, потом под душ.
И выкинуть курильную смесь к херам. Кальян выбрасывать не буду, может Аверин приедет, захочет покурить. А я все, в завязке.
* * *
Она входит с подносом, когда я уже сижу за накрытым столом на террасе. С трудом сдерживаюсь, чтобы не вскочить, не поймать и не зажать в углу.
Дожидаюсь, пока подойдет. Глаза красные, под глазами тени.
Не выспалась, девочка моя? И чем же ты всю ночь занималась? С кем-то трахалась?
Как только она ставит поднос, ловлю за локоть и тяну к себе.
— Ты куда сбежала утром, Берта?
— Рафаэль расплакался. Он проснулся, увидел, что меня нет и испугался, — она отвечает вполголоса, хоть Донато за дверью и точно не слышит. — И я не обещала, что буду оставаться у вас до утра, синьор.
— Почему опять синьор? — у меня руки чешутся сунуть их под платье, но девчонка явно сечет и отодвигается на безопасное расстояние.
— А мы не в вашей спальне. И не в моей, — отвечает невозмутимо.
— В следующий раз я тебя привяжу, — взмахиваю вилкой. — Или прикую к себе.
Она понижает голос и чуть наклоняется.
— Кстати, синьор, в следующий раз не наваливайтесь так на меня. Я из-под вас еле выползла. А мне надо было еще одеться.
— Так все, — я чуть не давлюсь, хватаю ее за руку подтягиваю к себе и накрываю пах. — Ты сейчас договоришься. Я скажу Донато, чтобы погулял минут двадцать.
Она хлопает глазищами, но я вижу, что в их глубине вспыхивает огонь. Этого хватает, чтобы отодвинуться вместе со стулом, завалить Роберту себе на колени и впиться ей в губы.
Девчонка упирается в мои плечи, но я готов поклясться, что это только для вида. Она меня дразнила, это ясно как день. Я бы ее завалил на стол, если бы Донато не торчал под дверью. И там еще кого-то несут черти, уже слышатся в коридоре шаги.
Выпускаю Берту из рук, она вскакивает, поправляет прическу. Хватает поднос.
— Синьор, мы на какой машине сегодня поедем в офис?.. — заглядывает водитель Джакопо.
Да похуй, мне, похуй, неужели не видно. Роберта уходит, вильнув бедрами.
Сучка малая...
— Сам выбери, Джакопо, — вздыхаю. Мне правда все равно.
Уже когда иду к машине, чтобы ехать в офис, меня окликают.
— Дон Феликс!
Причем «дон» она говорит тихо-тихо, а «Феликс» громко. Получается почти просто «Феликс!»
Оборачиваюсь. Подходит. Прячет глаза. Свои красные невыспавшиеся глаза...
— Можно вас попросить...
— Ну попробуй, попроси, — киваю, сдерживая улыбку. А так хочется улыбаться. Но все прям пялятся на нас, как кино смотрят.
— Можете в аптеку заехать? Я не смогу выйти до конца рабочего дня, а мне надо...
