Сын ищет меня глазами. Слишком много вокруг посторонних. И мне жаль, что я не могу познакомить их так, как бы мне этого хотелось.

Как того заслуживает человек, который нам обоим спас жизнь.

Рафаэль машет обеими руками и прячет за ними лицо.

— Засмущали парня, — говорит Костя, и тут к особняку подъезжает автомобиль.

Открывается дверца. Сначала из салона выбегает Катя, затем с трудом выбирается Арина, поддерживая живот.

— О, carino, смотри, твоя подружка приехала, — Феликс подходит к машине, подхватывает девочку второй рукой и наклоняется к Арине.

— Ты стала совсем круглой. Теперь ты официально перестаешь быть Ари, а становишься Шариком.

— Балбес, — Арина берет его за шею и чмокает в щеку. Замечает Аверина. — О, и вы здесь, Константин Маркович?

— Добрый вечер, госпожа Ольшанская. Синьору Ди Стефано идут дети, вы не находите? — Костя бесяче лезет, куда его не просят.

— Я ему давно это говорю, — отвечает Арина.

— Да ладно вам, — возражает Феликс, подсаживая повыше пищащих Раэля и Катю. — Дети в моих руках смотрятся так, будто я их украл.

Где-то он прав. Его забитые татуировками руки не выглядят нежными. Но я знаю, что они могут такими быть. Он даже сейчас говорит, а сам так на Рафаэля смотрит...

— Роберта, принеси нам что-нибудь попить, — возвращает меня на землю голос хозяина. Мне надо помнить, что здесь я всего лишь горничная...

— Да, синьор... — разворачиваюсь и направляюсь к переходу, который ведет в особняк.

— Я пойду с вами, Роберта, — слышу за спиной голос Платонова.

— Зачем, Андрей, я вам тоже принесу напиток. Что вы будете?

— Ничего не буду. Поговорим по дороге, здесь нас никто не услышит. Не хочется потом привлекать лишнее внимание. Феликс подумает, я снова вас допрашиваю.

— А вы не допрашиваете?

— Нет, — он качает головой, и я понимаю, что он принял решение. Иду молча и жду.

— Я посмотрел по вашему делу. Миланы Богдановой, — поправляется Платонов. — Достаточно аннулировать ваше свидетельство о смерти, и вы становитесь Миланой Фокс.

— И сажусь в тюрьму за подделку документов и присвоение наследства Роберты Ланге, так? — горько продолжаю. Андрей неопределенно щурится.

— Это как захочет синьор Ди Стефано. Если дальше он переделывает свидетельство о браке, то донна Милана вряд ли сильно пострадает. В анамнезе у Роберты амнезия, можно протащить, что вы только сейчас все вспомнили.

— Зачем вы мне это говорите, Андрей? — спрашиваю тихо.

— Затем, что я утверждаю, что вы до сих пор официальная жена Феликса. И поэтому признаю ваше право молчать о вас и о вашем сыне. Особенно с учетом всего того...

Он явно хочет выматериться, но не решается. Слишком воспитанный. Но я не собираюсь ему помогать, просто жду.

— Только на этом ваши права заканчиваются, Роберта. Я не позволю вам больше творить ту дичь со снотворным и забором крови, которую вы творили. И горничной вы работать не будете. Или вы говорите Феликсу правду, или вы уезжаете.

Мы проходим по переходу и стоим у двери, ведущей в особняк. Останавливаюсь, поворачиваюсь к Платонову.

— Я отправила материалы с анализами Рафаэля жене Кости. Она сейчас в клинике в Мюнхене, ее владелец — друг Авериных. Обещаю, что все решится в ближайшие дни. Дайте мне время, Андрей. Я не стану больше морочить голову Феликсу. Я уеду, обещаю.

— Хорошо, я дам вам время, — он кивает.

Собираюсь войти в дверь, но Платонов меня останавливает.

— Можно вопрос, Милана? Вы же любите его. Феликса. Почему тогда? Какая разница, даже если он любит жену босса. Наплюйте. Вы ведь в часовне поэтому плакали. И на Бали поехали, чтобы убедиться, что Арина за Демида вышла, да?

— Вы очень проницательны, — бормочу, пытаясь его обойти, но Платонов слишком широкоплечий.

— Не подумайте, что я вам преподаю, просто... Я просто сам не знаю, как быть, — неожиданно он проводит ладонью по безукоризненно уложенной прическе, и у меня отвисает челюсть. — Я тоже люблю девушку, хожу за ней как тень, а она не знает... Слежу... И вот думаю, может я туплю? Может это неправильно, так как мы с вами? Не навязываемся...

— Я... Я... — сглатываю в полном шоке от того, что внезапно оказалась в одной лодке с идеальным, вылизанным, холодным Платоновым. И такой тоже может влюбиться? Держите меня семеро... Заставляю себя выдавить: — Я не знаю, Андрей. Как вам быть, не знаю. Насчет меня вы верно сказали, это только мое дело. Слишком сильно изменится моя жизнь, если Феликс о нас узнает. Побещайте, что не станете ничего ему рассказывать без моего позволения. А я как только решу с сыном, мы сразу уедем.

Иду дальше и оставляю мрачного Платонова у входа одного.

— Рафаэлка! Такая сладкая-сладкая мамина Рафаэлка! — Оля Аверина щекочет Раэля, он у нее на руках заливается смехом.

Феликс тоже улыбается, глядя на них, я внутренне напрягаюсь.

Не надо с ним на русском. При нем говорить можно, обращаться к нему не надо. Чтобы он тоже не вспомнил и не заговорил...

Хотя может он и не помнит. Может я просто перестраховываюсь.

Меня звали сесть за стол, я отказалась.

Звали Аверины. Феликс промолчал. Поэтому я отказалась.

Теперь стою в боковом коридоре и смотрю.

Костя меня не видит, но посылает жене одной ей понятный знак, наклоняя голову и чуть приподнимая брови. Она понятливо моргает и дальше тормошит малыша, говоря уже на итальянском. Хотя почти его не знает.

— Дольче! Дольче Рафаэлка!

Неудивительно, что Аверин так ее любит. Мой сын к ней сразу прилип. Ольга привезла в подарок целый мешок сладостей и завоевала сердце моего малыша историями о приключениях каждой конфетки.

Элька заворожено их рассматривал, когда Оля вместе с ним их раскладывала по красивым коробочкам и мешочкам. Феликс очень удивился.

— Он так игрушкам не радуется, как вашим конфетам, — сказал немного даже ревниво.

— Дети любят, когда им уделяют внимание, — ответила она, приглаживая непослушные Раэлькины вихры, пока тот увлеченно сортировал конфеты. — А мне надо посмотреть на его моторику и координацию движений.

Так вот почему конфеты.

— Я так люблю, когда они такие карапузы, — Оля тискает Раэля, тормошит. Ему нравится, он не слезает у нее с рук. — Они такие сладкие! Мои племянники уже выросли, Костины дети тоже большие.

— Наши еще маленькие, — говорит Костя, улыбаясь. Ему явно доставляет удовольствие смотреть на жену.

— И Рафаэлка сладкая, дольче-дольче, — говорит Оля, обращаясь к малышу. Тот звонко смеется.

— Вы любите детей, — говорит Феликс, констатируя факт.

— Как их можно не любить? — пожимает она плечами. — Они такие беззащитные по сравнению с нами, взрослыми. Я как врач знаю, насколько детский организм уязвим и незащищен по сравнению с взрослым.

— Разве вы детский хирург?

— Нет. Но я помогаю нашему с Костей другу в работе его Благотворительного фонда. У него клиника в Мюнхене. Мы недавно запустили международную программу по донорству крови. Это для помощи детям с разными заболеваниями, когда нужна редкая совместимость.

— Когда вы все успеваете? — удивляется Феликс. — У вас же двое детей.

— Я пытался удержать ее дома, — ворчливо говорит Аверин. — Но это нереально.

— У нас только добровольные доноры. Все только через сертифицированную клинику, можно анонимно. Один раз в месяц вы сдаете кровь, которая поступает в международный банк. Кстати, если вы когда-нибудь захотите спасти кому-то жизнь, это очень просто сделать. У фонда теперь есть партнерская клиника в Палермо, — Ольга подсовывает Феликсу буклет.

— Да? — заинтересованно разглядывает он буклет. — Конечно, о чем разговор! Донато!

— Да, синьор, — Донато подходит и заглядывает через плечо.

— Завтра идем сдавать кровь. Ты хочешь спасти жизнь детям?

— Хочу, синьор.

— Отлично. Надо всем в особняке сказать, кто хочет сдать кровь, выпишу премию и отгулы. Луиджи, иди сюда...