— Сука... — тихо матерится Аверин и смотрит в потолок. Андрей выглядит уже далеко не таким уверенным.

— Просто понимаете, я знаю босса, своего старого босса, — он все еще пытается что-то доказать. — Так вот, у него слишком хорошо развита интуиция. И если бы он что-то такое почувствовал, он бы не позволил им общаться. А Демид Александрович в последнее время очень спокойно реагирует на Феликса.

— Не знаю, — качает головой Аверин, покусывая губу, — мне тоже показалось, что у них с Покровской не так все просто.

— С Ольшанской, — холодно поправил его Платонов.

— Да, прости, — кивнул Костя.

— Она вам не нравится, — замечает тот. Аверин недоуменно поднимает брови.

— А почему она должна мне нравиться? У нее для этого есть Ольшанский. Но да, мы не нашли общий язык. Не люблю стервозных баб.

— Демид доверяет Арине, — говорю негромко, и мужчины замолкают. Обращают взгляды ко мне. Повторяю громче. — Демид потому не ревнует к Феликсу, что доверяет Арине. И уверен в ней.

Все молчат, потому что возразить нечего. Андрей открывает рот, чтобы что-то сказать, но почти сразу же закрывает. Смотрит на часы, трет руками глаза.

— Ладно, я пожалуй пойду спать. Уже поздно. Свое решение я озвучу вам утром, синьорина Роберта, — говорит он чуть язвительным тоном, но это его «синьорина Роберта» вселяет некоторую надежду. — Мой долг призывает вас сдать боссу с потрохами, поскольку я был отправлен сюда в качестве его личного безопасника. Вы же видите, как они тут работают.

Он выдерживает эффектную паузу, наверное, чтобы мы с Авериным как можно глубже прониклись отвратительной работой охранки мафиозного дона.

— Но при этом что-то меня останавливает, — неожиданно нормальным голосом заканчивает Андрей. — И я хотел бы понять, что именно. Спокойной ночи. Надеюсь на вашу порядочность, Роберта, что в мое отсутствие вы не надумаете изъять у синьора Ди Стефано какой-нибудь орган. А вы, господин Аверин, не станете ей в этом помогать. Я знаю, ваша жена хирург.

— Ну так жена, а не я, — буркает Аверин, но Андрей уже выходит быстро из комнаты и плотно прикрывает за собой дверь.

Мы остаемся одни, атмосфера сразу становится свободней. Но в то же время я теряюсь.

Первая эйфория прошла, и я не знаю, чего ждать от Аверина. Что он мне скажет.

Тоже заведет старую пластинку о долге? Может, Феликс снова его нанял, и теперь Костя снова должен будет выбирать между нами с Рафаэлем и своей репутацией?

Но как только за Платоновым закрывается дверь, он разворачивается ко мне, разводит в стороны руки и говорит с кривоватой улыбкой:

— Ну иди, иди сюда, свиристелка, дай хоть я тебя нормально обниму.

И я кидаюсь в его объятия. Меня сдавливают стальные тиски, в макушку втискивается колючая щека. Я прижимаюсь ухом к твердой груди и слышу, как гулко бьется внутри сердце.

— Ну не реви, не реви, — спустя время он отрывает от себя мою голову, — хочешь, что-то покажу? Вот увидишь, ты сразу перестанешь плакать!

Вытирай слезы и киваю, пробуя улыбнуться.

Достает телефон, листает, разворачивает ко мне экраном. На экране фото. Небольшой домик, над его крышей висит клаптик голубого неба, дальше виднеется море. А затем...

— Костя... — шепчу, вцепившись непослушными пальцами в телефон.

Мои бабушка и дедушка стоят обнявшись на фоне дома и смотрят в объектив.

— Это ты их снимал? — поднимаю голову. Слезы снова текут, но он предупредительно поднимает палец.

— Я же сказал, не реви. У них все хорошо. Я вывез их сразу после того пиздеца, который устроили Коэны. Сначала мне пришлось им подыграть, но я сразу договорился с твоими стариками. Они все делают, как хочет Коэн, а потом мы уезжаем.

— Я следила за ними по городским камерам, — говорю чуть слышно, — а потом они пропали. Я думала, их больше нет... Откуда этот дом?

— Какая разница? — морщится Костя, и я только крепче его обнимаю.

— Спасибо тебе, — бормочу, — спасибо...

— А теперь давай еще раз и подробнее, — говорит Костя, усаживаясь в кресло, — только ничего не пропускай. Любую подробность. Говори все что помнишь, а я буду слушать.

Он закрывает глаза, запрокидывает голову, и я начинаю по новой рассказывать свою историю, начиная с того момента, как услышала разговор боевиков Винченцо.

Аверин не задает ни одного вопроса. Мне кажется даже, что он уснул, но как только я замолкаю, он открывает глаза и выпрямляется в кресле. Трет лицо, его выражение задумчивое и несколько озадаченное.

Он долго молчит, потом все-таки заговаривает, и это совсем не то, что я ожидала услышать.

— Я вот думаю насчет Феликса. Милан... прости, Роберта, — Костя быстро исправляется. — Он же меня нанял потом, чтобы расследовать все, что касалось той девушки, которую Коэны подсунули в качестве Миланы Богдановой. Это был такой пиздец. Везде заменили твое фото перед его приездом, даже на могиле. Ты же официально умерла по документам.

— Да, я знаю, от пневмонии, — шепчу. Костя кивает.

— Феликс потребовал изменить дату смерти, чтобы считаться вдовцом. И приехал на кладбище. А там как раз твои пришли... Это все было так... пиздецово... Вот почему у меня в голове не укладывается вся эта хуйня с Покровской.

— С Ольшанской, — поправляю механически.

— Один хер, — отмахивается он. — Когда бы Феликс успел так в нее втрескаться? Если он меня еще потом столько донимал с этим расследованием?

— Феликс был знаком с Ариной раньше, как и со Светланой, — отвечаю медленно. — И в Лану, как оказалось, он когда-то был влюблен. А мне так и не признался. Его могло мучить чувство вины, злость, стыд, да что угодно, Костя! Как можно знать, что в сердце у другого человека?

— Можно спросить, — тихо отвечает он.

— Я не хочу рисковать ребенком, — качаю головой. — Ты вспомни, что творил Винченцо, чтобы только Феликс согласился взять его фамилию.

— Я допустил непростительную ошибку, — наклоняет голову Костя. — Вместо того, чтобы договариваться с Азиз-беем, мне следовало лететь к Винченцо. Я жестко проебался, детка. Мне надо было убедить его, что у Феликса все серьезно. Если бы я знал про план Коэнов, если бы мне хоть кто-то заикнулся. Я бы сказал, что у Светки нихуя не выйдет. Винченцо бы не стал его ломать. При всей его скотскости он любил сына до чертиков.

— Перестань, Кость, — трогаю его за рукав, — все эти «если бы» только рвут сердце. Винченцо никогда бы меня не принял.

Он ловит мою ладонь и накрывает.

— Ошибаешься, детка. Винченцо перед смертью мне исповедался. И признался, что если бы знал, что так будет, ни за что не стал бы тебя убивать.

Феликс

С утра голова гудит как дворцовая колокольня на центральной площади.

Если это бодун, так сколько мы там вчера выпили? Слезы.

И на кальян не свалишь. По сравнению с африканскими смесями то, что мы вчера с мужиками курили — аптечный сбор.

Может магнитные бури?

Выползаю на пробежку, и вид бодрого и жизнерадостного Донато вызывает странное чувство тревоги, смешанное с ноткой зависти.

— Донато, у тебя голова не болит? — спрашиваю парня.

— Нет, синьор, — настораживается тот. — А должна?

— Не знаю. Мне кажется, сегодня магнитные бури, — буркаю неопределенно.

Донато пристально всматривается в небо, как будто надеется там рассмотреть признаки надвигающихся магнитных бурь. А я иду на большой круг, стараясь подавить раздражение.

Парень не виноват, что он молодой, а я уже старпер.

И вообще. Надо не под окнами у горничных круги наматывать, а к нормальным пробежкам вернуться. И от регулярных тренировок не отлынивать.

Честно пробегаю три полных круга и возвращаюсь в особняк с почти полностью восстановленной верой в себя.

Холодный душ придает бодрости и поднимает настроение. Но за завтраком красные глаза Аверина не оставляют от него и следа.

— Что с тобой, ты не выспался? — спрашиваю Костю. Он неопределенно шевелит пальцами.