Я бы все выдержала. Только бы не смотреть на перекошенное от боли лицо и не видеть, как блестят уголки его глаз.

Это меня совсем поломало.

Неужели через столько лет обо мне кто-то еще может так сильно... горевать?

За эти годы я свыклась с тем, что я одна, что по мне некому плакать. Мой сын слишком маленький, моих родных скорее всего больше нет.

Я думала, что он меня забыл. У него семья, у него все хорошо. Зачем ему помнить о никому ненужной девчонке?

Но теперь перед лицом настоящей боли я оказалась совсем безоружной. Осознание, что меня все это время помнили, печет в груди и жжет гортань.

Слезы набегают на глаза пеленой. Вытираю их локтем, чтобы они не мешали. Мне надо продолжить процесс, не нарушая стерильность. Раз уж я начала.

Я бы не стала рисковать и брать кровь сейчас, когда вернулся Платонов. Когда приехал Аверин. Но мне нужна срочно новая порция. А если Феликс улетит на свой остров, мой сын останется без плазмы.

Проделываю все манипуляции на автомате. Чувствую на себе следящий взгляд Платонова, но он не препятствует. Просто стоит и смотрит.

Складываю контейнер в холодильный бокс, поворачиваюсь к Андрею.

— Подержите, пожалуйста.

И на ватных непослушных ногах иду к Аверину.

Подхожу, хочу обнять его со спины.

И боюсь. С опаской трогаю за плечо.

— Кость...

Дергает плечом. Сбрасывает.

— Уйди.

Сквозь зубы цедит. Злится.

Снова трогаю тихонько.

— Кость...

— Пошла вон, — хрипло.

Не пойду.

Спину не обхвачу. Ему достаточно руками развести, и я отлечу к противоположной стенке.

Обвиваю обеими руками плечо, утыкаюсь в него носом. Реву и говорю быстро, не давая себя перебить.

— Ну прости меня, пожалуйста. Прости. Я хотела тебе позвонить, даже телефон взяла у Азиз-бея. И контакт твой нашла. Но не смогла. Не захотела больше тебя впутывать.

Он пробует меня от себя оторвать, но я вцепилась мертвой хваткой.

— Они всех убили, всех, Кость, — бормочу, захлебываясь слезами, — всех! Азиз-бея, медсестер, Мерьем. Она в одной палате со мной лежала. И охранников, и санитарок. Я как представила, что они тебя тоже убьют!..

— А ты где была? — поворачивает голову.

— Сначала в холодильнике пряталась. Там дверь захлопнулась, я думала замерзну. А потом проводка перегорела, и он открылся. Я вышла, когда они уже уехали. Они меня с Мерьем перепутали, Кость, — я так рада, что он со мной разговаривает, что выбалтываю со скоростью сто слов в минуту. — Она тоже была после операции с бинтами на лице. Наверное, они подумали, что это я...

На затылке смыкаются стальные пальцы, и я тихонько ойкаю. Больно! А он еще и трясет.

— Паршивка такая! — и приговаривает. — Да я же ни в бога, ни в черта... И сука каждый праздник!.. К открытию первый стою свечку поставить. Меня ж там блядь уже все бабки в лицо знают! Календарь на этот год подарили церковный. Прибить тебя мало!

Поворачиваю голову, хоть и неудобно, заискивающе улыбаюсь. Тяну руку, чтобы его погладить по щеке.

— Тебя просто женщины любят, Кость! А календарь пригодится, мало ли что...

Он перехватывает руку, хорошенько встряхивает за затылок так, что у меня в голове звенит. Хватает лицо в ладонь. И расплывается в улыбке.

— А какая же красавица получилась, а? Ну загляденье!

Золотые руки. Золотые руки.

Быстро-быстро моргаю и с плачем кидаюсь Аверину на шею.

— Это Винченцо убил Азиз-бея, Кость, — шепчу и реву, захлебываясь, — его люди. Я сама слышала, как они говорили, что это дон их прислал. У Азиз-бея руки были вывернуты. Золотые руки. Их всех убили из-за меня.

— Правда? — холодно говорит Аверин, при этом сдавливая так, что из меня чуть не выходит весь воздух. — Вон оно что. Ну наконец-то я нашел источник вселенского зла. Оказывается, все беды в мире из-за тебя. А я думал из-за алчности, жажды власти, эгоизма и равнодушия.

Крепче обнимаю покатое плечо.

Он невозможный. Но такой надежный.

Особенно когда поддевает под локоть и подсаживает удобнее. Дожидается, пока я проревусь.

— Ты лучше скажи, — заглядывает в лицо, и я вижу в глазах тревогу, — выходит, мы ребенка твоего затравили?

— Никто не знал, — качаю головой. Он запускает пальцы в волосы, проводит по шевелюре.

— Я и подумать не мог...

— Кость, никто не знал. Я спрашивала у врачей, ни один тест бы не показал.

— Значит, у вас теперь сынок есть? — он криво улыбается.

Беспомощо вздыхаю и киваю.

— А почему Рафаэль?

Смотрю на Костю чуть виновато. И смущенно.

— Рафаэль Сабатини потому что. Пираты...

— Пираты? — Костя закатывает глаза и хлопает себя по лбу. — Вот дурилка. Ну дурища же, да?

— Мугу... — киваю. Он притягивает за голову, утыкает в себя макушкой.

— Ничему тебя жизнь не учит? — смотрит сверху вниз.

— Мм... — мотаю головой, уткнувшись в твердое плечо.

— Не всех убили, — внезапно до нас доносится сухое. Поднимаем головы. Черт, мы про Платонова совсем забыли... Зато он не забыл. Сверлит нас с Авериным взглядом-буром. — В клинике доктора Азиз-бея, которая сгорела, одна девушка выжила. Ее зовут Лейла.

— А ты откуда знаешь? — спрашивает Костя.

— Знаю. Также знаю, что в машине, в которой ехал Окан Йылдыз, была еще одна девушка. Она осталась неопознанной, и ее так и похоронили в государственной могиле. Я правильно понимаю, что это настоящая Роберта Ланге? — он пронизывает насквозь осуждающим взглядом, и меня захлестывает мучительной волной раскаяния. — Еще я знаю, что Роберта Ланге поступила в ожоговый центр с ожогами, а в частную клинику пластической хирургии ее перевели уже для реабилитации после ринопластики и контурной хирургии лица. И что мать Роберты так и не приезжала в Измир, чтобы увидеть дочь.

Поднимаю голову и смотрю ему в глаза.

— Да, я совершила подлог. И с моей стороны...

— А мне значит напиздел с три короба? — перебивает меня Аверин. — Вот же жучара.

— Ну вы тоже, знаете, не фонтанировали откровениями, — Платонов ничуть не смущается.

— Не фонтанировал, — соглашается Аверин. — Ладно, давайте отсюда уходить, пока этому парню, который похож на цыгана, не пришло в голову проведать своего дона. Детка, ты нам расскажешь, зачем эти вампирские страсти?

— Мне нужна плазма для Рафаэля, — отвечаю тихо. У мужчин вытягиваются лица. Поворачиваюсь к Андрею. — Я только для этого сюда и устроилась. У меня больше не было ни единой другой причины.

— Как долго Феликс проспит? — спрашивает он, отводя взгляд.

— До утра. С ним все будет хорошо, — я наклоняюсь над Феликсом, укладываю удобнее руку, поправляю простыню.

— Давай ты выходи первой, а мы потом за тобой. Встречаемся в моей комнате, у нас еще дохуища вопросов, — говорит Костя тоном, против которого ни у кого и в мыслях нет возражать.

Предложила принести «синьорам» чай или кофе, но Аверин так на меня глянул, что я быстро осеклась. Он молча посторонился, впуская меня в комнату, и закрыл дверь.

Прохожу, сажусь в кресло под перекрестными взглядами двух мужчин. И если у Аверина взгляд выжидательный, то Платонов сидит с таким видом, будто он палку проглотил.

Будто он уже знает, что скажет «нет», но слушает из снисходительной вежливости.

Будто уже принял решение, но дает возможность собеседникам поупражняться в красноречии.

Я уверена, убеждена, что Костя примет мою сторону. У меня в этом нет ни малейшего сомнения. А вот как убедить эту молчаливую вежливую стенку ничего не говорить Феликсу, не представляю. Поэтому первой начинаю упражняться в красноречии.

— У моего сына гипоиммунная форма апластической анемии, — делаю паузу. Мне очень не хотелось бы этого говорить. Очень-очень сильно. Я же вижу, как он переживает и себя винит. Но не сказать не могу. Поднимаю на Костю виноватый взгляд и договариваю скороговоркой: — Последствия наркоза и приема антибиотиков во время беременности.