Роберта.

Это из-за нее все началось. Из-за нее мне больше не вставляют ни Адель, ни Габриэлла, ни прочие бляди.

Можно, конечно, слетать в Рим для сравнения, но я почти уверен, что там будет то же самое. Когда смотрю на девушку, а вижу как Берта глазками хлопает. И голос слышу.

«Зачем тратить себя на того, кто никогда вас не полюбит, синьор?».

Ну охуенно же, да?

Габриэлла ноги раздвинула, а я представил, как Роберта в том халатике коротком почти голая спать ложится. Потом представил, как этот халатик с плеча сползает. Как на пол соскальзывает. Или просто в угол летит. Роберта на кровать заваливается на спину. Потому что я сверху навалился.

Или еще лучше. Ее на себя насадил.

Я даже зашипел, со свистом воздух сквозь зубы выпустил. В паху, сука, скрутило, аж в глазах потемнело.

Взял Габриэллу за волосы, вниз потянул. Чужой рот на член насадил, загнал до упора так, что она носом в пах уткнулась. Кончал долго, пока мышцы рефлекторно сокращаться не перестали.

И это оргазм, блядь?

Нахуй такое. Очередная дрочка. Одни рефлексы.

— Может хотите с двумя девочками, синьор? Я Адель позову... — Габриэла попробовала погладить мой живот, но я уже вытирал член.

— Нет.

Застегнул ширинку, ремень — я ведь даже не раздевался. Деньги на столик положил. Вышел из комнаты, бросил Донато «Едем домой».

И вот едем.

А раньше я всегда говорил «в особняк». Почему теперь сказал «домой»?

Ну не потому же, что там теперь Роберта?

Хотя...

Ловлю себя на мысли, что теперь все время ее с особняком ассоциирую.

Даже не ее. Их обоих с малым Рафаэлем. Как будто они вместе в одной капсуле спрятаны, и от нее свет идет. И тепло. И где бы я ни был, я этот свет вижу. И тепло чувствую.

Бред, да?

Конечно, бред. С голодухи еще и не такое привидится.

— Мы пожрать забыли, Донато, — говорю охраннику и по совместительству водителю. Бедный парень, он тоже походу голодный остался.

— Может, что-то осталось с ужина, синьор? — говорит Донато с надеждой.

Выхожу из машины первым. Испытываю непреодолимое желание что-то с ноги разъебать, вот прямо сейчас.

И нахуя уезжал, спрашивается?

Но не пинать же колеса на глазах у Донато. Парень решит, что его босс совсем ебанулся. Пойти что ли грушу помолотить...

Ее окно третье слева в левом крыле на первом этаже. На автомате поднимаю голову и вижу, как в окне шевельнулась занавеска. Шевельнулась и снова все замерло.

Внутри вздымается целый вулкан. Закипает. Сейчас точно сорвет крышку.

Не спит? Ждет? С каких херов вдруг подглядывает?

Подавляю первый порыв пойти и вломиться к ней прямо сейчас. Надо успокоиться. И точно не надо тащить с собой Донато.

Он доходит со мной до спальни, я оставляю дверь открытой.

— Подожди, я сейчас переоденусь. Посмотрим, есть ли чего пожрать, а потом пойдем в тренажерный зал, — говорю Донато.

На столике лежит сложенный вдвое лист бумаги. Это что за херня? Я его не оставлял. Беру, разворачиваю.

Аккуратный почерк, круглые буквы.

«Ужин на кухне, синьор. Если вернетесь утром, можете его выбросить. P.S. Вторая порция для Донато».

Перечитываю несколько раз, даже на другую сторону переворачиваю.

И улыбаться не перестаю.

Засранка. Мелкая засранка Роберта.

Ей вообще не идет это имя. Как можно так назвать девочку? Роберта... Как пацан.

Робертина?

Нет.

Мне нравилось Милана, потому что милая. Пока не оказалось, что это сука Лана.

Сую записку в карман, выхожу из спальни.

— Донато, — направляюсь в сторону кухни и призывно машу рукой, — нам с тобой оставили ужин.

— Как же вкусно она готовит, эта синьорина Роберта, — мурлычет Донато. Он разве что тарелку не облизал.

И я тоже. Но я бы лучше Роберту...

Блядь. Отблагодарил в смысле.

Но не хочу идти будить ее среди ночи. Во-первых, там ребенок спит. А во-вторых...

— Донато, где можно сейчас купить цветы? — спрашиваю охранника.

— Нигде, — качает головой тот, — все закрыто, ночь же, босс.

И тут меня осеняет. Оранжерея.

Донна Паола любила цветы, Винченцо построил для нее оранжерею. Теперь там с утра до вечера копается садовник Антонио. И мне негде взять цветы?

— Донато, у кого ключ от оранжереи?

— Вы хотите срезать все эти розы, босс? — обеспокоенно оглядывается Донато. Я тоже озадаченно разглядываю заросли. Их тут дохуища.

— Нет, я хочу, чтобы их срезал ты, — отвечаю парню. — Не знаешь, где у Антонио лежат секаторы? Или какие-то садовые ножи?

Надо было захватить с собой мачете. Но не хочется возвращаться.

— Где-то здесь, — Донато разворачивается и делает шаг в сторону подсобки. Задевает ногой какую-то палку, затем ведро.

Раздается дикий грохот. Мы оба приседаем, Донато хватает меня за шею и наклоняет почти к самому полу.

— Пригнитесь, дон, — шепчет, — а то нас сейчас охрана спалит.

Замираю на несколько секунд, пока до меня не доходит. Отцепляю его руку и выпрямляюсь.

— Какого черта, Донато? — встаю и отряхиваю колени. — Какая к херам охрана? Это моя оранжерея.

— Простите, босс, — сконфуженно бормочет Донато, — привычка.

Потягиваю шею в одну сторону, потом в другую.

— Ну и привычки у тебя, — буркаю. — Иди уже, срезай розы.

Мы набираем целую охапку. Нахожу тут же ведро — то самое, которое Донато перевернул, — набираю в него воды. Ставлю у дверей Роберты ведро, плотно набитое розами.

Представляю, как она откроет с утра дверь, как увидит цветы. Как захлопает глазами, раскраснеется, приоткроет губки...

Вот на это можно даже подрочить.

Меня будят чьи-то мерные завывания. И причитания. И мат.

Ну не совсем мат. Отборные итальянские ругательства.

— Bastardi! — доносится до меня. — Bastardi senza onore!*

Выглядываю в окно. Внизу причитает садовник Антонио, а его с серьезным видом слушает Андрей Платонов.

— Figli di puttana! — продолжает распинаться Антонио. — Una vergogna!**

— Андрюх, — зову Платонова, я уже догадался, в чем причина завываний Антонио. Тот поднимает голову.

— О, синьор! — вскидывает руки садовник. — Вы даже не представляете, что случилось!

— Он утверждает, что у него из оранжереи спиздили все розы. И ведро, — хмуро сообщает Платонов. — Требует вызвать полицию.

— Спиздили, — киваю, — только обойдемся без полиции.

— Не понял, — настораживается Андрей.

— Это мы с Донато их срезали. И ведро мы взяли, — объясняю. — Я сам разберусь с Антонио, Андрей. Ты не видел Роберту?

— Она уехала с ребенком в больницу. Ей Луиджи вызвал такси, — отвечает Платонов, и я мысленно отмечаю, как удачно было вовремя дать пиздюлей Луиджи.

Кстати, где Луиджи?

Иду на поиски и нахожу управляющего в кухне. Он отчитывает за что-то повара.

— Синьор Спинелли, мне нужен номер телефона моей горничной, Роберты, — зову старика. Он ворчит что-то о конфиденциальности личной информации, но в итоге телефон дает.

Вношу ее номер в свой список контактов.

«Берта, когда вернетесь, надо будет переставить цветы в вазу, а ведро отдать Антонио. Он весь испереживался», — пишу, не переставая улыбаться.

Отправляю сообщение. Оно сразу же окрашивается как просмотренное. И приходит ответ.

«Конечно. Не стоило беспокоиться, синьор».

Пишу:

«Это не беспокойство. Это благодарность».

И когда читаю ответ, внутренности скручиваются узлом.

«Было вкусно?»

Дыхание утяжеляется. Сердце бьется навылет. Как так можно, два слова всего, а меня уже разъебало...

«Очень»

Смотрю на контакт. Ей не идет это «Роберта», мне так не нравится.

Милана. Милая...

«Mia cara»*** — подписываю контакт и выключаю телефон.

*Негодяи без чести (итал.) **Сукины дети, позор (итал.) ***Милая (итал.)