Я повернулась к своим «сотрудникам».

— А теперь — спать. Завтра рыночный день. И мы идем туда не просто продавать мазь от прыщей. Мы идем продавать Секс.

Дуняша и Жак переглянулись. Словно слово «секс» они слышали впервые, но звучало оно дорого, опасно и очень перспективно.

Утро началось с жертвоприношения.

Я стояла над горшком, в который только что высыпала остатки кофейных зерен, найденных в дальнем углу кладовой. Это был стратегический запас Кузьмича — видимо, когда-то он планировал быть аристократом, но передумал.

— Прощай, мой утренний латте, — прошептала я, растирая зерна камнем (кофемолки в этом веке еще не изобрели, либо они прятались от меня вместе с горячей водой). — Твоя смерть не будет напрасной. Ты станешь скрабом.

Я выпрямилась и оглядела свою «команду мечты». Видок у нас был такой, словно мы собирались ограбить банк, но перепутали двери и попали на сельскую дискотеку.

Жак, он же Женька, превзошел сам себя. Свою единственную рубаху он ушил по фигуре так, что она подчеркивала его творческую худобу, а на шее красовался лоскут шелка, повязанный сложным узлом. Выглядел он как парижский художник, которого сослали в Сибирь.

Дуняша была умыта до скрипа. Коса толщиной с руку блестела, щеки горели румянцем (спасибо свекле и страху). Она дрожала, как осиновый лист перед лесопилкой.

Кузьмич страдал. Похмелье сжимало его голову в тиски, но обещание «премиального самогона» держало его в вертикальном положении. Он опирался на оглоблю, которую я выдала ему в качестве дубинки охранника.

— Итак, брифинг, — скомандовала я, поправляя лиф своего изумрудного платья. Грудь в нем сидела так высоко, что я могла подпирать ею подбородок. — Слушаем задачу. Мы идем не торговать. Мы идем менять сознание.

— Чего менять? — сипло спросил Кузьмич.

— Мозги им пудрить, папа. Жак, ты — мерчендайзер. Твоя задача — расставить горшочки так, чтобы это выглядело как витрина Cartier, а не как прилавок с репой. Понял?

— Мерчен… понял, барышня, — кивнул Жак, прижимая к груди корзину с товаром.

— Папа, ты — секьюрити. Служба безопасности. Делаешь страшное лицо, рычишь на пьяниц, отгоняешь конкурентов. Если кто-то попытается украсть пробник — бей оглоблей. Но аккуратно, не насмерть. Нам нужны живые клиенты.

— Угу, — буркнул отец, пробуя оглоблю на вес.

— Дуня, — я повернулась к сестре. — Ты — лицо бренда. И, к сожалению, молчаливое. Твоя задача — стоять, томно вздыхать и показывать руку. Если спросят состав — загадочно улыбайся. Если спросят цену — зови меня. Откроешь рот — уволю.

— Куда уволишь, Варя? — пискнула она.

— В монастырь. Все, выдвигаемся. Время — деньги, а у нас нет ни того, ни другого.

Торговая площадь гудела, как растревоженный улей. Пахло здесь так, что хотелось перестать дышать: сложный букет из квашеной капусты, мокрой шерсти, навоза и несвежей рыбы.

Мы опоздали к раздаче слонов. Все козырные места были заняты. В центре ряда, раскинув локти, как крылья бомбардировщика, возвышалась Торговка рыбой. Это была женщина-гора, женщина-монумент. Она занимала два прилавка и орала так, что чайки падали в обморок на лету.

— Куда прешь, килька сушеная⁈ — рявкнула она, заметив меня. — Занято! Тут у меня селедка лежит, не видишь?

Жак испуганно юркнул мне за спину. Кузьмич поудобнее перехватил оглоблю, но в его глазах читалось уважение к габаритам оппонента.

Я улыбнулась. Той самой улыбкой, которой встречала налогового инспектора.

— Доброе утро, мадам, — проворковала я, подходя вплотную к ее рыбному царству.

Торговка поперхнулась воздухом. Слово «мадам» в ее лексиконе отсутствовало, но звучало оно явно лучше, чем «баба».

— Чего надо? — буркнула она уже тише, вытирая руки о грязный фартук.

— Я просто не смогла пройти мимо, — я перевела взгляд на ее руки. Красные, огрубевшие, с трещинами от ледяной воды и соли. — Боже, какие у вас натруженные руки. Наверняка кожа сохнет? Болит по ночам? Трескается до крови?

Торговка посмотрела на свои ладони так, словно видела их впервые. В ее глазах мелькнуло что-то человеческое. Обида.

— А то, — вздохнула она. — Рассол-то злой. А чего сделаешь? Работа такая.

— Работа не должна убивать красоту, — твердо сказала я. — У меня есть решение. Мазь. Смягчает, заживляет, пахнет летом. Хотите попробовать? Бесплатно. В обмен на вот этот крошечный уголок прилавка.

Я достала маленький пробник. Торговка принюхалась. Мята и мед.

Она сдвинула чан с селедкой с таким грохотом, что затряслась земля.

— Вставай тут, — буркнула она. — Только рыбу мне не распугай своей парфюмерией.

Территория была захвачена.

Мы разложились. Жак сотворил чудо: на куске бархата, оставшемся от моего платья, глиняные горшочки смотрелись как драгоценности.

Но народ проходил мимо. Местные бабы, нагруженные корзинами, скользили по нам равнодушными взглядами. Им нужна была репа, мука и деготь. А не непонятная субстанция в горшках.

— Не клюют, — констатировал Кузьмич, зевая.

— Потому что мы не дали им наживку, — сказала я.

Я забралась на пустой ящик из-под яблок. Теперь я возвышалась над толпой, как Ленин на броневике, только в декольте.

— Женщины! — мой голос, поставленный на тренингах по ораторскому мастерству, перекрыл рыночный гул. — Остановитесь! Посмотрите на себя!

Несколько голов повернулись. Кто-то остановился, ожидая скандала или драки.

— Вы устали! — продолжала я, глядя прямо в глаза какой-то тетке с мешком картошки. — Вы тащите этот груз, как ломовые лошади! А когда вы последний раз чувствовали себя женщиной? Не кухаркой, не прачкой, а женщиной?

Толпа начала густеть. Я била по больному.

— Ваш муж смотрит на вас как на предмет мебели! — вещала я, входя в раж. — Он приходит домой, ест ваши щи и отворачивается к стенке! А вы плачете в подушку и думаете, что молодость прошла!

Тишина стала звенящей. Даже Торговка рыбой перестала орать.

— Империя лжет вам! — я вскинула руку. — Вам говорят, что ваша доля — терпеть. Но я говорю: шершавые пятки — это не судьба! Это выбор! И сегодня вы можете выбрать другое!

— Ишь, заливает, — прошептал кто-то в толпе, но с уважением.

— Дуняша, на выход! — скомандовала я.

Сестра, красная как мак, вышла вперед. Я взяла ее за руку и закатала рукав домотканой рубахи до локтя.

— Смотрите! — я открыла баночку. Аромат кофе, меда и мяты волной накрыл первые ряды, перебивая запах тухлой камбалы. — Это не просто мазь. Это «Поцелуй нимфы».

Я зачерпнула скраб пальцами. Жирная, золотистая масса легла на белую кожу Дуняши. Я начала массировать. Медленно. С чувством. Втирая масло в каждый сантиметр.

Это был не просто массаж. Это был акт любви к себе, которого эти женщины никогда не видели.

— Видите? — ворковала я. — Соль очищает. Масло питает. Мед лечит.

Я взяла кувшин с водой и смыла скраб. Дуняша вытерла руку полотенцем.

Кожа сияла. На солнце она казалась атласной, светящейся изнутри. На контрасте с грубыми, обветренными лицами зрительниц это выглядело как черная магия.

— Кожа как у царицы, — прошептала я, проводя пальцем по руке сестры. — Гладкая, как шелк. Мужчина захочет касаться. Постоянно. Он забудет про кабак и друзей. Он будет сидеть у ваших ног.

Из толпы вынырнула женщина. Дородная, в богатом платке и с золотым зубом. Матрена, жена мясника. Местная элита.

Она подошла, бесцеремонно схватила Дуняшу за руку и пощупала кожу.

— Ишь ты… — выдохнула она. — Гладкая. А оно не жжется? А то аптекарь давеча мазь дал от радикулита, так я волдырями пошла, неделю на печи выла.

— Жжется только страсть, которую вы разбудите в муже, милочка, — я улыбнулась ей, как лучшей подруге. — Только натуральные компоненты. Рецепт моей бабушки… графини.

Слово «графиня» сработало как спусковой крючок.

— Почем опиум для народа? — деловито спросила Матрена.