«Бесись, Саша, — подумала я, чувствуя мстительное удовлетворение. — Бесись. Лед трескается, когда внутри слишком большое давление».

Я поправила шаль и зашла в лавку тканей.

Раунд.

Когда мы вернулись домой, нас ждал сюрприз.

Из гостиной доносились странные звуки. Рычание, поскуливание и шорох.

— Папа? — позвала я, открывая дверь.

В углу, на лавке, сидело… Нечто.

Оно было большим, лохматым и несчастным.

— Доча… — проскулило Нечто голосом Кузьмича. — Я чешусь! Я зверь дикий!

Я подошла ближе и уронила корзину.

Тоник подействовал. Но не так, как планировалось.

Моя магия, помноженная на перец и внутреннее употребление, дала взрывной эффект.

Кузьмич оброс. Полностью.

Густая, жесткая, бурая шерсть покрывала его лицо, руки, торчала из ушей и даже, кажется, пробивалась сквозь рубаху на спине. Он выглядел как Чубакка, которого нарядили в русские народные одежды и отправили в запой.

— Ох ты ж… — выдохнула Дуняша. — Оборотень!

— Какая фактура! — восхитился Жак, вылезая из мастерской с ножницами. — Барышня, это же натуральный мех! Плотный, с подшерстком! Если его постричь, можно сшить шубу! Или муфту!

— Жак, это мой отец, а не норка! — рявкнула я, сдерживая истерический смех. — Папа, я же говорила — наружно!

— Дык… пекло же! — Кузьмич почесал волосатую щеку волосатой ладонью. — Я думал, проберет… А оно вон как… Поперло!

Бритье заняло три часа.

Мы использовали овечьи ножницы, опасную бритву и даже кухонный нож. Жак собирал шерсть в мешок («На подушки, барышня, грех добру пропадать»). Кузьмич выл, когда мы брили ему спину, и клялся, что больше в рот не возьмет ничего, кроме воды. Врет, конечно.

К вечеру, уставшие, но довольные результатом (Кузьмич снова стал похож на человека, хоть и с синеватой от раздражения кожей), мы сидели за столом.

В дверь постучали.

Я вздрогнула. Граф? Пришел заморозить нас за игнор?

Но это был не Граф. На пороге стоял посыльный в ливрее цветов города.

— Вам пакет, — буркнул он, вручая мне конверт из дорогой бумаги, и исчез.

Я сломала печать.

— Что там? — спросила Дуняша, заглядывая через плечо.

Я развернула лист. Золотые буквы плясали перед глазами.

«Его Превосходительство Губернатор имеет честь пригласить дворянство и почетных граждан города на Ежегодный Осенний Бал-Маскарад…»

Я замерла.

В голове щелкнул калькулятор.

Бал. Через десять дней. Там будет вся знать. Там будет Губернаторша — богатейшая женщина региона, которая, по слухам, тратит на наряды бюджет небольшого государства. И там будет Зубов.

Срок долга истекает в день бала.

Я посмотрела на свою команду. На лысого (временно) Кузьмича, на Жака с мешком отцовской шерсти, на Дуняшу.

— Это оно, — сказала я тихо. — Наш последний шанс. Мы не просто пойдем на этот бал. Мы устроим там показ мод. И я продам коллекцию самой Губернаторше. За сумму, которая заткнет Зубова навсегда.

— Но, Варя, — робко заметил Жак. — Там же написано: «Для дворян». Нас не пустят. Мы… мы никто.

Я скомкала конверт в кулаке. Перед глазами стояло лицо Графа, когда он совал мне деньги в карете. «Я не могу быть с простолюдинкой».

— Значит, нам придется стать дворянами, Жак, — хищно улыбнулась я. — Хотя бы на одну ночь. Готовь свои лучшие иголки. Мы шьем платье, которого этот мир еще не видел. Платье, которое откроет любые двери. Или вышибет их ногой.

На нашем кухонном столе, который за последние недели видел больше бизнес-планов, чем тарелок с супом, лежало приглашение. Золотые буквы мерцали в лучах скупого осеннего солнца, словно насмехаясь над окружающей нищетой.

Рядом лежал самодельный календарь. Девять дней. Девять дней до того момента, как моя карета превратится в тыкву, а я — в собственность ростовщика Зубова.

— Маскарад, — прочитала я вслух, постукивая пальцем по плотному картону. — «Лица скрыты, тайны открыты». Какая ирония.

— Варя, нас не пустят, — в сотый раз заныла Дуняша, перебирая крупу (мы наконец-то купили гречку!). — Там стража. Там этикет. Там вилок больше, чем у нас пальцев!

— Нас не пустят, если мы придем как дочери мыловара, — парировала я. — Но мы не придем. Мы приедем. С помпой, фанфарами и легендой.

Я встала и прошлась по комнате, чувствуя себя полководцем перед решающей битвой.

— Значит так. Легенда. Я — иностранная Графиня Виктория де Ланская. Богатая вдова, меценат, икона стиля. Путешествую инкогнито, ищу вдохновение в русской глубинке.

— А я? — спросил Жак, который уже начал вживаться в роль придворного модельера.

— Ты — мой личный кутюрье, выписанный из Парижа. Говоришь с акцентом, закатываешь глаза и называешь всех «варварами». Тебе пойдет.

— А я? — подал голос Кузьмич из угла.

Я посмотрела на отца. Бритый, но все еще помятый жизнью, он мало походил на аристократа.

— А ты, папа, будешь кучером. Но не простым, а элитным. Молчаливым и суровым. Твоя задача — открывать дверь кареты и смотреть на всех так, словно они тебе должны. С этим ты справишься.

Оставалась одна проблема. Транспорт.

Во дворе сиротливо стояла наша телега. Та самая, на которой возили сено, навоз и мои амбиции.

— Это не «Бентли», — констатировала я, обойдя транспортное средство по кругу. — Это даже не «Лада Седан». Это позор.

— Обить шкурами? — предложил Кузьмич, почесывая свежевыбритый подбородок. — У нас шерсти мешок остался. Будет мохнатый возок. Тепло.

— Папа, мы не йети и не полярники. «Мохнатый трактор» оставим для зимней коллекции. Нам нужен люкс. Черный глянец.

В ход пошли сажа, олифа и остатки магии убеждения. Мы красили телегу полдня. Черный цвет скрыл трещины и гниль, придав конструкции зловещий, но стильный вид.

С верхом пришлось повозиться. Жак нашел старые бархатные портьеры (кажется, из того же сундука, что и мое первое платье) и соорудил балдахин.

— Выглядит как катафалк для вампира, — оценила Дуняша.

— Идеально, — кивнула я. — Мрачно, готично, дорого.

Кузьмич тут же приступил к тренировкам. Он надел сюртук с чужого плеча, нацепил цилиндр, найденный на помойке, и попытался изобразить поклон. Вестибулярный аппарат, отвыкший от трезвости, дал сбой. Отец качнулся и рухнул в свежепокрашенную телегу, оставив на борту отпечаток своей физиономии.

— Творческий штрих, — вздохнула я. — Скажем, это авторский дизайн.

Вечером я отправилась к мяснику. Точнее, к его жене.

Матрена встретила меня как родную. Она сияла. Ее новый бюст (спасибо нашему пуш-апу) гордо вздымался над прилавком, затмевая собой окорока. Муж, судя по блаженной улыбке, ходил вокруг нее кругами.

— Спасительница! — зашептала она, затаскивая меня в подсобку. — Иван-то мой… Вторую молодость переживает! Подарками задарил!

— Рада за вас, — улыбнулась я. — Матрена, мне нужна помощь. Ткань. Но не простая. Мне нужен шелк. Такой, чтоб при одном взгляде на него хотелось согрешить.

Матрена подмигнула.

— Есть такое. Иван давеча обоз перехватил… Контрабанда из Китая. Хотел на портянки пустить, ирод, да я не дала.

Она открыла сундук.

У меня перехватило дыхание.

Это был не просто шелк. Это была жидкая ночь. Ткань струилась, переливалась от черного к глубокому серебру, словно в ней запутались звезды.

— Сколько? — спросила я, понимая, что денег у меня не хватит даже на носовой платок из этого чуда.

— Бери, — махнула рукой Матрена. — Но с уговором.

— Каким?

— Ты мне… еще тех шариков для ванны принесешь. Шипучих. И мазь ту, мятную. А то у нас ночи жаркие, охлаждаться надо.

— Договорились. И вы, Матрена, будете первой, кто увидит мою новую коллекцию. «Императорский соблазн».

Мастерская превратилась в штаб.