Кузьмич, ворча, вынес гнилые овощи. Я заставила его вымыть пол кипятком с лавандой, чтобы перебить запах сырости.

Стены мы затянули остатками тканей — пэчворк от безысходности, но при свечах выглядело стильно.

Жак расставил свечи. Много свечей. Полумрак скрывал плесень на стенах и создавал атмосферу тайны.

Но нужны были манекены.

Кузьмич, проявив чудеса инженерной мысли, скрутил из соломы и палок три женские фигуры. В темноте, одетые в кружевное белье, они выглядели жутковато — как идолы культа плодородия. Но выбора не было.

— Сойдет, — решила я, поправляя лифчик на соломенной груди. — В темноте все кошки — леопарды.

Вечером я села писать приглашения.

Бумаги в доме не водилось. Я взяла накрахмаленные лоскутки белой ткани и тушь.

«Только для тех, кто хочет править миром. И мужем. Закрытый показ. Вход со двора. Пароль: „Кружева правят бал“».

Я вывела буквы своим лучшим каллиграфическим почерком.

— Кому понесем? — спросил Жак, который уже надел свой парадный платок.

Я задумалась. Целевая аудитория.

— Матрена, жена Мясника. Она лидер мнений. Если купит она — купят все. Второе — жена Городничего. Она главная сплетница. Через час о нас будет знать весь город.

Я взяла третье приглашение.

— И жена Аптекаря.

— Модеста Львовича? — ужаснулся Жак. — Того, который нас выгнать хотел?

— Именно. Это, мой друг, называется диверсия. Мы зайдем с тыла. Через спальню врага. Если жена Аптекаря наденет наше белье, Модест Львович забудет про конкуренцию. Он будет слишком занят… семейной жизнью.

Я капнула воском на ткань, запечатывая послание.

— Разноси, Жак. Тайком. Как любовные записки. В руки не давать, подсовывать под дверь или в корзину. Интрига — наше всё.

Жак кивнул и растворился в сумерках.

Я спустилась в подвал.

Свечи мерцали, отражаясь в медных тазах. Алое, черное и белое белье на соломенных чучелах казалось чем-то инородным, запретным и безумно притягательным.

— Завтра, — прошептала я. — Завтра мы откроем портал в ад. То есть, в мир высокой моды. И пусть Граф только попробует сказать, что это не искусство.

Сумерки опустились на город, как плотное шерстяное одеяло. Самое время для темных дел, заговоров и распродаж элитного белья.

У входа в наш погреб, который раньше служил усыпальницей для репы, стоял Кузьмич. Он был трезв, чисто выбрит и серьезен, как часовой у Мавзолея. В руках он сжимал оглоблю, перехваченную посередине, словно посох всевластия.

Я наблюдала за ним через щель в ставнях.

К калитке, крадучись вдоль забора, подошли три фигуры. Они были закутаны в платки так плотно, что напоминали шпионов-матрешек под прикрытием. Видны были только носы, покрасневшие от вечерней прохлады, и бегающие глаза.

— Стоять! — гаркнул Кузьмич, преграждая путь оглоблей. — Куды?

Фигуры испуганно сбились в кучу. Одна из них, самая дородная, выступила вперед.

— Мы… это… — зашептала она, оглядываясь по сторонам. — Нам назначено.

— Пароль? — Кузьмич был неумолим.

Женщина замялась. Произносить такое вслух приличному человеку было, видимо, физически больно.

— К-кружева… — выдавила она, краснея. — Кружева правят бал.

Отец медленно, с достоинством опустил оглоблю.

— Проходите. Ноги вытирать. Руками ничего не трогать, если денег нет. И не дышать на товар чесноком.

Шпионки юркнули в приоткрытую дверь подвала.

— Работаем, — скомандовала я Жаку и Дуняше.

Если театр начинается с вешалки, то наш бутик начинался с культурного шока.

Мы спускались по скрипучей лестнице следом за гостьями. Запах сырости и плесени, вечный спутник подземелий, был безжалостно убит смесью лаванды, сушеной мяты и дорогих духов (моих личных запасов, которые я берегла как зеницу ока).

Внизу царил полумрак. Жак сжег наш месячный запас свечей, но оно того стоило. Живой огонь плясал на стенах, которые мы задрапировали лоскутным одеялом из остатков тканей. Этот пэчворк-кутюр скрывал кривую кладку и создавал атмосферу цыганского будуара.

Но главным было не это.

В центре, на небольшом возвышении из ящиков, стояли три фигуры.

Кузьмич скрутил их из соломы и палок, но Жак придал им, скажем так, анатомическую достоверность в нужных местах.

На первом манекене алел комплект «Вдова на охоте». Атлас блестел в свете свечей, как свежая кровь.

На втором чернела «Грешная монахиня» — кружево и прозрачные вставки.

На третьем белела «Невинность», которая, судя по крою, невинность потеряла еще на стадии эскиза.

Три гостьи стояли, как соляные столпы.

Это были сливки местного общества. Матрена, жена Мясника — женщина-танк в шелках. Авдотья Петровна, жена Городничего — главная сплетница, похожая на сушеную воблу. И Глафира, молодая жена моего врага Аптекаря — тихая, красивая, с глазами побитой лани.

Авдотья Петровна перекрестилась.

— Господи помилуй… — прошептала она. — Это же… капище!

Я вышла из тени. На мне было мое изумрудное платье, которое работало лучшей рекламой: талия — есть, грудь — на месте, взгляд — победительницы.

Жак встал позади меня, держа бархатную подушечку с булавками так торжественно, словно там лежала корона Российской Империи.

— Дамы, — мой голос был мягким, обволакивающим, как гипноз. — Добро пожаловать в будущее. Оставьте стыд за порогом вместе с галошами. Здесь мы говорим о том, о чем молчат в церкви, но о чем кричат ваши души.

Я подошла к алому комплекту.

— Вы устали от того, что муж засыпает раньше, чем вы успеваете погасить свечу? — я посмотрела прямо на Матрену. Та отвела взгляд, но уши у нее покраснели. — Этот комплект работает лучше кофеина. Он поднимает… настроение. И не только.

— Срам-то какой! — всплеснула руками Авдотья Петровна, но подошла ближе, щурясь. — Тут же всё… открыто! В этом холодно! Продует же все… стратегические места!

— Авдотья Петровна, — я улыбнулась ей как ребенку. — А вам в спальне нужно тепло или жара? Панталоны с начесом — это прекрасно, если вы идете в поход на Северный полюс. Это чехол для танка. А то, что вы видите здесь — это оправа для бриллианта.

Я взяла в руки шортики «Врата Рая» и продемонстрировала их конструкцию. Разрез. Доступ без снятия.

Жена Городничего задохнулась.

— Боже… — просипела она. — Это чтобы… не снимать?

— Это чтобы не тратить время, — пояснила я деловито. — Мужчины ценят логистику. Зачем создавать препятствия там, где должен быть зеленый свет?

Повисла тишина. Женщины переваривали информацию. В их головах рушились устои Домостроя.

Первой сдалась Матрена. Она была женщиной действия.

— А ну-ка, — она шагнула вперед, срывая с себя платок. — Покажь, как эта сбруя работает. А то у меня грудь после пятого ребенка… приуныла. Сможет поднять?

— Эта конструкция поднимет даже «Титаник», — заверила я. — Жак, ширму!

Мы увели Матрену за перегородку.

Оттуда доносилось кряхтение, треск ткани и команды Жака: «Вдохните, мадам! Еще! Не дышать!».

Через минуту Матрена вышла.

Она осталась в нижней сорочке, но поверх нее был надет лиф «Императрица».

Эффект был бомбическим. Гравитация, которая годами тянула её внушительные достоинства к поясу, была побеждена и унижена. Грудь стояла высоко, гордо и дерзко. Появилась талия. Осанка выпрямилась сама собой — с таким весом на такой высоте сутулиться было невозможно.

Матрена подошла к осколку зеркала. Она коснулась своего отражения дрожащей рукой.

— Я… — её голос дрогнул. — Я как в молодости. До свадьбы. Я и забыла, что я… такая.

В её глазах стояли слезы. Не от боли (хотя китовый ус — это не спа), а от восторга узнавания самой себя.

Это был переломный момент.

— Мне тоже! — взвизгнула Авдотья Петровна, забыв про стыд. — А черное есть на мой размер?

— И мне! — вторила ей Матрена. — Я беру два! И трусы эти… с дыркой! Пусть подавится своей газетой, старый хрыч!