— Гламур в лаптях выходит на тропу войны.

Утро началось с убийства. Жертвой пала портьера.

Она висела в «гостиной» — комнате, где из мебели были только колченогий стол и паутина по углам. Штора была тяжелой, пыльной, цвета пьяной вишни и безысходности.

— Прости, дорогая, — прошептала я, поглаживая бархат. — Но ты рождена для большего, чем собирать пыль в этом склепе. Сегодня ты станешь «от кутюр».

Ножниц в доме не нашлось. Зато нашелся тесак для рубки мяса.

Я расстелила ткань на полу и, чувствуя себя маньяком-модельером, начала кромсать. Вдохновением служило легендарное платье с запахом от Дианы фон Фюрстенберг. Реализацией — кружок «Очумелые ручки» в постапокалипсис.

— Варя, ты что творишь? — Дуняша застыла в дверях, прижимая руки к груди. — Это же бархат! Тятенька его еще при царе Горохе покупал!

— Тятенька его пропил, просто забыл вынести, — отрезала я, отхватывая лишний кусок подола. — Неси булавку. Или гвоздь. Что там у нас есть?

Через полчаса я стояла посреди комнаты. Штора облегала фигуру, скрепленная на талии грубой бечевкой (поясов Gucci не завезли). Разрез получился… амбициозным. При ходьбе он распахивался до середины бедра, обещая показать миру всё, что скрыто, и даже немного больше.

Оставался макияж.

Я подошла к печи и выудила остывший уголек.

— Так, — скомандовала я себе. — Смоки-айс. Растушевка в дымку. Главное — не чихнуть, а то буду похожа на шахтера после смены.

Вместо румян и помады пошла свекла, найденная в подполе. Я натерла щеки и губы, добиваясь эффекта «меня только что страстно целовали на сеновале».

— Господи Иисусе… — прошептала Дуняша, крестясь. — Варя, срамота-то какая! Коленку видно! Тебя же камнями закидают!

Я посмотрела в мутный осколок зеркала, который мы отыскали на чердаке. Из зазеркалья на меня глядела дикая, странная, но чертовски эффектная ведьма.

— Дуня, запомни, — я повернулась к сестре, вскинув подбородок. — Камни кидают только в тех, кто сияет. В серых мышей камнями не кидают, их просто не замечают. А нам нужно внимание. Много внимания.

Я подмигнула ей, подхватила подол и шагнула за порог.

Путь до Канцелярии стал моим персональным дефиле.

Город выглядел так, словно его проектировал человек, ненавидящий пешеходов. Грязь, лужи глубиной с Марианскую впадину, отсутствие тротуаров. Какой-то мужик сморкался прямо на мостовую.

«Где урбанисты? — думала я, перепрыгивая через кучу навоза с грацией лани. — Где плитка? Где ливневки? Собянина на вас нет!»

Я шла походкой «от бедра», игнорируя хлюпанье лаптей (да, лапти пришлось оставить, но я повязала их лентами, типа «гладиаторы»).

Эффект был бомбическим. Извозчики придерживали лошадей. Торговки забывали орать про свежую рыбу. Местные кумушки на лавках шипели: «Блудница!», но смотрели с завистью.

Я посылала им воздушные поцелуи. Адреналин бурлил в крови. Я снова была в центре внимания, и неважно, что вместо папарацци на меня пялились гуси.

Канцелярия встретила меня запахом сургуча, чернильной пыли и бюрократического страха.

В приемной, за высокой конторкой, сидел юноша. Прыщавый, с сальными волосами и в очках, которые держались на честном слове.

Увидев меня, он поперхнулся пером.

— Вы… вы к кому? — пропищал он, краснея пятнами.

— К Графу, — я облокотилась на конторку, позволяя разрезу платья-шторы съехать чуть в сторону. — По личному вопросу государственной важности.

— Не положено! — пискнул секретарь, но взгляд его прикипел к моей ноге. — Его Сиятельство не принимает без записи. У него… у него обед!

— Обед? — я улыбнулась улыбкой акулы, почуявшей кровь. — Милый, если ты меня сейчас не пустишь, я зайду и скажу Графу, что ты требовал взятку. Натурой. И, судя по тому, как ты потеешь, он поверит.

Парень побелел. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом махнул рукой в сторону массивной дубовой двери.

— Т-только быстро… Он не в духе.

— Я тоже, — бросила я и толкнула дверь.

В кабинете было холодно.

Не прохладно, как бывает, когда открыто окно, а могильно холодно. Изо рта вырвалось облачко пара.

За огромным столом, заваленным свитками и папками, сидел он.

Граф Александр Волконский.

Даже сидя он казался огромным. Широкие плечи, обтянутые черным мундиром с серебряным шитьем. Идеальная осанка — будто он проглотил лом. Пепельные волосы, убранные в низкий хвост, открывали высокий лоб и хищные скулы.

Он писал что-то, не поднимая головы. Перо в его руке скрипело быстро и агрессивно.

От него фонило властью. Той самой, от которой у нормальных людей подгибаются коленки, а у меня просыпается азарт.

Я постояла минуту, наслаждаясь тишиной. Он меня игнорировал. Классика.

— Ваше Сиятельство, — сказала я громко, нарушая тишину. — У вас тут так холодно, потому что сердце ледяное, или вы просто на отоплении экономите? ЖКХ тарифы подняло?

Скрип пера прекратился.

Граф медленно поднял голову.

На меня посмотрели глаза цвета вечной мерзлоты. Голубые, прозрачные, пугающие. В них не было ни капли тепла, только интеллект и усталость.

Он скользнул взглядом по моему лицу (уголь и свекла), спустился ниже, к декольте (штора держалась из последних сил), задержался на разрезе (привет, коленка) и вернулся к глазам.

В его взгляде читалось одно: «Насекомое».

— Вы пьяны, девица? — голос у него был низкий, рокочущий, от такого вибрации идут по позвоночнику. — Или у вас горячка?

Это был мой выход. Техника «неггинг» — сбить спесь, занизить самооценку, заставить оправдываться. В нашем мире работало на ура.

Я прошла через кабинет, виляя бедрами, и — о, святая наглость! — присела на край его стола. Прямо на важные бумаги.

Граф дернул бровью. Это было единственное проявление эмоций.

— Вы симпатичный, — сказала я, разглядывая его сверху вниз. — Для чиновника. Если бы высыпались и не хмурились, может, даже сошли бы за человека. Кстати, этот мундир вас полнит. Или это груз ответственности давит?

Я наклонилась к нему, сокращая дистанцию до интимной.

— А горячка у меня, Граф, от вашего бездействия. Я пришла договориться о реструктуризации долга. Мы же взрослые люди, можем решить всё… полюбовно?

Я вложила в слово «полюбовно» столько смысла, что покраснела бы даже портовая девка.

Волконский медленно отложил перо. Он не отшатнулся. Не смутился.

Он просто встал.

И тут я поняла, что совершила ошибку. Он был не просто большим. Он был огромным. Он нависал надо мной, как айсберг над «Титаником».

Воздух в кабинете сгустился. Температура рухнула вниз. На моих ресницах осел иней. Я почувствовала, как холод пробирается под мою «штору», кусая кожу.

— Встать со стола, — произнес он. Не громко. Шепотом.

Я сползла со столешницы, чувствуя, как предательски дрожат колени. Зубы начали выбивать чечетку.

Он шагнул ко мне. Вплотную. Я уперлась спиной в стол, отступать было некуда.

— Твои уловки дешевы, Варвара Синицына, — он назвал мое имя с такой брезгливостью, словно выплюнул муху. — Как и твоя ткань. Ты думаешь, я не вижу?

Он наклонился к моему лицу. Его глаза светились изнутри неестественным, магическим светом.

— Я вижу твой страх. Он пахнет киселью. И я вижу ложь. У тебя нет денег. Ни гроша.

— Мы партнеры… — попыталась пискнуть я, но голос сел.

— Мы не партнеры, — отрезал он. — Ты — должница. Я — закон. Завтра в полдень мыловарня будет опечатана. А ты отправишься в долговую яму.

Он поднял руку. Легкий, небрежный жест.

Дверь кабинета распахнулась с грохотом, словно ее вышибли тараном. Порыв ледяного ветра, возникший из ниоткуда, ударил меня в грудь.

— Вон, — сказал Граф.

Меня буквально сдуло. Я пролетела через кабинет, проскользила подошвами лаптей по паркету и вылетела в приемную, едва не сбив с ног секретаря.

Дверь захлопнулась перед моим носом с финальным, тяжелым звуком.