Я сидела на полу, пытаясь отдышаться. Иней на ресницах таял, превращаясь в грязные потеки угля.

Секретарь смотрел на меня с ужасом.

— Он… он вас не убил? — шепнул он.

Я медленно поднялась, поправляя сбившуюся штору. Обида жгла глаза, но я загнала ее поглубже.

План А — «Соблазнение» — провалился с треском. Он не ведется на «плохую девочку». Он сам слишком плохой.

— Жива, — буркнула я, отряхивая бархат.

Я посмотрела на закрытую дверь.

«Окей, Волконский. Ты хочешь войны? Ты ее получишь. Не ведешься на декольте? Значит, будем брать деньгами. Я стану такой богатой, что ты сам приползешь просить у меня кредит. И тогда мы посмотрим, кто кого заморозит».

Я развернулась и, гордо стуча лаптями, вышла из Канцелярии.

Из Канцелярии я вылетела на тяге из чистой ярости.

Магия Графа оказалась качественной: зубы стучали так, что я рисковала прикусить язык, а ресницы слиплись от инея. Мое дизайнерское платье из шторы стояло колом. Я шла по улице, похожая на замороженную креветку в панировке из дорожной пыли, и ловила на себе взгляды прохожих. Теперь они смотрели не с вожделением, а с суеверным ужасом.

У калитки меня уже ждала Дуняша. Она нервно теребила край сарафана, переминаясь с ноги на ногу.

— Варя! — пискнула она, бросаясь ко мне. — Ну как? Дал?

— Дал, — процедила я, пытаясь разжать сведенные холодом челюсти. — Пинка он дал. И пневмонию в подарок по акции.

Я рванула завязки на талии. Штора, сыгравшая свою роль в этом бездарном спектакле, упала в грязь. Я осталась в нижней рубахе и тех самых позорных панталонах. Холод тут же вцепился в кожу, но мне было плевать. Меня грела злость.

— Он думает, я сломаюсь? — прошипела я, глядя в сторону мрачного центра города, где возвышался шпиль Канцелярии. — Ха! Волконский, ты не знаешь, с кем связался. Я продавала марафоны желаний женщинам, у которых из желаний было только выжить на пенсию. Я продам грязь в этой дыре и назову её лечебной глиной Мертвого моря!

Я развернулась и решительно зашагала к покосившемуся строению в глубине двора. К мыловарне.

— Варя, ты куда? — Дуняша засеменила следом. — Там же крысы!

— Крысы — это потенциальный персонал, — бросила я. — Если они умеют фасовать товар, я их найму.

Дверь мыловарни держалась на ржавом замке, который сдался после первого же удара камнем. Я пнула створку ногой. Она жалобно скрипнула и повисла на одной петле.

Мы вошли внутрь.

Если ад существует, то пахнет там именно так: прогорклым жиром, щелочью и несбывшимися надеждами. Помещение напоминало декорации к фильму «Парфюмер», только бюджет урезали до цены пачки сухариков.

Сквозь щели в крыше пробивались лучи света, в которых танцевала вековая пыль. В центре стояли огромные медные чаны, покрытые зеленой патиной. В углах громоздились бочки.

— М-да, — констатировала я, проводя пальцем по краю котла. — Это не производство. Это техногенная катастрофа.

— Тятенька тут раньше лучшее мыло варил, — шмыгнула носом Дуняша, поднимая с пола лучину, чтобы было светлее. — «Ядреное». От него даже клопы дохли.

— Верю, — кивнула я. — Судя по запаху, клопы дохли от инфаркта.

Я начала ревизию. Ситуация была плохая, но не безнадежная.

Актив номер один: жир. В дальних бочках обнаружилось нутряное сало. Оно воняло старостью, но как основа годилось.

Актив номер два: зола. Целая гора в углу. Щелочь есть.

Актив номер три: травы. Под потолком висели пучки какой-то сушеной травы. Мята, зверобой, ромашка. Они превратились в труху, но эфирные масла в них еще теплились.

— Значит так, — я отряхнула руки. — Чаны целые. Вода в колодце есть. Варим.

— Мыло? — с надеждой спросила сестра. — Хозяйственное?

— Дуня, забудь это слово, — поморщилась я. — Хозяйственное мыло стоит копейки. На нем мы заработаем только грыжу. Мы будем продавать мечту.

— Мечту? — переспросила она, хлопая глазами.

— Именно. Эликсиры вечной молодости. Скрабы для сияния кожи. Афродизиаки для удержания мужей.

Дуняша испуганно отшатнулась.

— Афро… это болезнь какая-то заморская?

— Это, моя дорогая, то, что заставляет мужчин терять волю и открывать кошельки. — Я подняла с пола глиняный горшочек с отколотым краем. — Вот наша упаковка. Эко-стайл, рустик, винтаж. Напишем «Ручная работа», прилепим сухой листик — и цену умножаем на десять.

— А кто дрова таскать будет? — резонно спросила сестра. — И воду? Мы же надорвемся.

Я хищно улыбнулась.

— У нас есть топ-менеджер по логистике и тяжелой атлетике. Просто он сейчас в спящем режиме. Пошли активировать.

Кузьмич спал на лавке в той же позе, в какой я его оставила. Храп стоял такой, что иконы в красном углу мелко вибрировали.

Церемониться я не стала. Зачерпнула ковшом воду из кадки и щедро плеснула ему на лицо.

— Пожар! — взревел отец, подскакивая. — Горим! Спасай бутыль!

Он осоловело огляделся, увидел меня и сжал кулаки.

— Ах ты ж, змея подколодная! Отца родного…

— Тихо! — рявкнула я, пока он не перешел к рукоприкладству. — Хочешь выпить?

Этот вопрос сработал как стоп-кран. Кулаки разжались. В мутных глазах мелькнула искра интереса.

— Есть чё? — хрипло спросил он.

— Денег нет, — честно сказала я. — Но у нас есть мыловарня. А ты знаешь, папа, что оборудование для варки мыла и оборудование для перегонки браги — это, по сути, одно и то же?

Кузьмич завис. Я видела, как в его мозгу со скрипом вращаются шестеренки, пытаясь сложить два плюс два.

— Ты это к чему? — подозрительно спросил он.

Я наклонилась к нему и зашептала заговорщицким тоном:

— Самогон, папа. Двойной перегонки. Премиум класс. На травах. Такой, что слезу вышибает и душу лечит. Но чтобы запустить процесс, нужно почистить котлы.

— Самогон… — мечтательно протянул он, облизывая пересохшие губы. — А дрожжи?

— Всё будет, — соврала я, не моргнув глазом. — Я знаю рецепт из будущего… то есть, из столицы. Но сначала — работа. Ты драишь чаны до блеска, таскаешь воду и колешь дрова. А я, как технолог, налаживаю линию. Идет?

Кузьмич посмотрел на меня, потом на свои трясущиеся руки.

— А опохмелиться? Авансом?

— Авансом только вода из колодца. Инвестируй труд в свое светлое, пьяное будущее, отец.

Через пять минут он уже шагал в сторону мыловарни с ведрами, кряхтя, но не останавливаясь. Мотивация — великая вещь.

Следующие три часа прошли в режиме адского марафона.

Кузьмич, движимый мечтой о спиртзаводе, отдраил медный чан песком так, что в него можно было смотреться, как в зеркало. Дуняша перебирала травы, чихая от пыли.

Я колдовала над составом.

Варить мыло было нельзя — ему нужно зреть минимум месяц. У нас не было месяца. У нас был дедлайн «вчера». Значит, скраб.

— Так, основа — жир, — бормотала я, закидывая куски сала в нагретый котел. — Вонь страшная, но это мы исправим.

В доме нашлась заначка меда — полгоршка засахарившейся субстанции. Туда же.

Соли не было. Пришлось послать Дуняшу к соседям «попросить щепотку». Она вернулась с мешком, сказав, что соседка должна нам за прошлый год. Молодец, девочка, растет.

— Сыпь соль! — командовала я. — Больше! Нам нужен жесткий пилинг, местные бабы кожу наждачкой не испугаешь.

Жижа в котле булькала и меняла цвет с грязно-серого на золотистый. Я добавила растертую в пыль мяту. Запахло странно: жареным салом и зубной пастой.

— Надо бы дегтя добавить, — подал голос Кузьмич, утирая пот со лба. — Чтоб мужиком пахло. Надежно.

— Отставить деготь! — заорала я. — Нам нужно, чтобы пахло сексом, а не конюшней!

Я нашла пучок сушеной лаванды (или чего-то похожего) и кинула в варево. Запах выровнялся. Теперь это пахло как дорогой спа-салон, который построили на месте скотобойни. Но это был прогресс.

Я зачерпнула немного субстанции на палец.

Жирная, с крупинками соли, теплая. Я растерла её по тыльной стороне ладони. Кожа мгновенно покраснела, но стала гладкой и блестящей.