Солнце над Монако светило пожалуй слишком старательно. Яхта «Queen Victoria» лениво покачивалась на бирюзовых волнах, всем своим стометровым корпусом демонстрируя превосходство над жалкими лодчонками местных миллионеров.

Я поправила лямку купальника от Agent Provocateur — того самого, который стоил как почка среднестатистического жителя Сызрани, — и вытянула руку с айфоном. Свет падал идеально. Никаких фильтров, только «Золотой час» и моя безупречная генетика, отшлифованная лучшими косметологами Москвы.

— Ску-у-ука, — протянула я, разглядывая экран.

Официант, похожий на пингвина в своем черно-белом смокинге, застыл в трех метрах, боясь нарушить священный процесс создания контента. Бедняга. Ему явно жарко, но кто просил рождаться бедным?

Я поднесла к губам запотевший бокал с мартини. Внутри, насаженная на шпажку, плавала гигантская оливка.

«Щелк».

Нет, не то. Подбородок слишком высоко. Надо добавить драмы. Или секса. Лучше секса — он продается быстрее.

Телефон в руке пискнул. Уведомление из банка.

«Операция отклонена. Недостаточно средств».

Я моргнула. Перечитала. Буквы не изменились. Это была шутка? Или банк решил, что покупка очередной сумочки Birkin — это слишком даже для лимита моей платиновой карты?

Я нажала на иконку вызова. Гудки шли долго, издевательски.

— Пап, это что за приколы? — начала я без приветствия, как только трубку сняли. — Я в порту, у меня бронь на ужин, а карта…

— Виктория, — голос отца звучал сухо, как песок в пустыне. — Приколы закончились. Бутик выставлен на продажу. Счета заблокированы.

— Ты серьезно? Из-за той аварии? Я же сказала, что тот «Бентли» сам под меня перестроился!

— Из-за того, что тебе двадцать шесть лет, а в голове у тебя — гель-лак и опилки. Я устал, Вика. Хочешь денег — заработай. Руками. Головой. Чем угодно, только не моей фамилией.

Связь оборвалась.

Я уставилась на телефон, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Заработать? Мне? Да я работаю двадцать четыре на семь! Быть мной — это адский труд!

— Ах так? — прошипела я экрану. — Ладно, папочка. Смотри.

Я открыла камеру. Режим «Видео». Прямой эфир.

Я выгнула спину так, что позвоночник хрустнул, но визуально талия стала тоньше на три сантиметра. Откинула назад копну платиновых волос. Взгляд — томный, с поволокой, губы чуть приоткрыты.

— Привет, мои хорошие, — промурлыкала я в камеру, игнорируя дрожащие от злости пальцы. — Сегодня настроение… игривое.

Я поднесла бокал к губам. Медленно. Дразняще. Язык коснулся оливки. Это должно было выглядеть эротично — влажный блеск, намек, обещание. Я слегка запрокинула голову, позволяя камере запечатлеть линию шеи. Оливка коснулась языка. Соленая, маслянистая. Я прикрыла глаза, изображая экстаз, достойный «Оскара».

И в этот момент мир качнуло.

Не сильно. Просто какая-то шальная волна решила боднуть борт «Королевы Виктории». Но этого хватило.

Оливка, вместо того чтобы быть сексуально надкушенной, скользнула глубже. Прямо в горло.

Глаза распахнулись. Экстаз сменился паникой.

Я попыталась вдохнуть, но воздух уперся в зеленую преграду. Рука с бокалом дернулась, мартини плеснуло на грудь, стекая холодными струйками в ложбинку.

«Не может быть», — мелькнула мысль. — «Только не так. Это же нелепо».

Я захрипела, хватаясь за горло. Айфон выпал из пальцев, с глухим стуком ударившись о тиковую палубу. Он упал экраном вверх, продолжая снимать.

Официант-пингвин что-то заметил. Он сделал шаг вперед, но так медленно, словно двигался в киселе.

В груди начало печь. Легкие горели, требуя кислорода. Я упала на колени, царапая идеальным маникюром дерево. Ноготь на указательном пальце сломался с противным хрустом.

«Черт! Свежий шеллак!»

Это была последняя мысль. Перед глазами поплыли цветные круги — фиолетовые, как мои новые туфли, и черные, как душа моего бывшего.

Солнце Монако мигнуло и погасло.

Темнота была плотной и вязкой, как дешевый тональный крем. Я висела в ней, не чувствуя тела.

«Ну все, — подумала я. — Сейчас будет свет в конце туннеля, ангелы с арфами и, надеюсь, бесплатный бар».

Но света не было. Зато появились звуки.

Сначала — чавканье. Громкое, ритмичное, наглое. Словно кто-то ел салат прямо у меня над ухом и не стеснялся.

Потом — запах.

Я ожидала аромата ладана или хотя бы стерильности больничной палаты. Но в нос ударило чем-то тяжелым, кислым и невыносимо земным. Пахло так, будто кто-то смешал навоз, прелое сено и перегар дяди Толи из соседнего подъезда, к которому я в детстве бегала за солью.

— Ме-е-е…

Звук прозвучал требовательно и близко.

Я резко вдохнула. Воздух ворвался в легкие, но он был пыльным и колючим.

Я распахнула глаза.

Надо мной не было неба Монако. Не было потолка реанимации. Были кривые, потемневшие от времени деревянные балки, увитые паутиной такой толщины, что из нее можно было вязать носки.

Я попыталась приподняться, но рука утонула в чем-то колючем. Сено. Я лежала на куче сена.

Прямо перед моим лицом, на расстоянии поцелуя, находилась морда. Вытянутая, с жидкой бороденкой и прямоугольными зрачками, в которых читалась вселенская пустота.

Коза.

Она меланхолично жевала прядь моих волос. Моих платиновых, ламинированных, ухоженных волос!

— А ну пшла! — заорала я, дергаясь назад.

Голос прозвучал хрипло и… странно. Не мое привычное контральто, а что-то звонкое, почти писклявое.

Коза не впечатлилась. Она лишь дернула головой, выдирая клок волос, и обиженно мекнула, отходя в сторону.

Я села, ощущая, как колет спину через ткань. Ткань?

Я опустила взгляд.

Где мой купальник от Agent Provocateur? Где мое тело, на которое я потратила годовой бюджет небольшой африканской страны?

На мне висела мешковатая рубаха серого цвета, грубая, как наждачка. Она скрывала всё, но даже через этот балахон я чувствовала — грудь стала тяжелее. И больше.

Я вытянула руки.

Кожа была смуглой, шершавой. Ногти — обломаны под корень, с черной каймой грязи. На запястье, где еще минуту назад сверкал Cartier, красовалось пятно от сажи.

— Это что за треш? — прошептала я, ощупывая лицо.

Нос курносый. Щеки пухлые. Губы… ну, хоть губы свои, пухлые, хотя и обветренные.

Я перевела взгляд на ноги. Ступни были босые, грязные, с мозолью на мизинце. Рядом, в сене, валялись плетеные из коры… лапти. Настоящие, черт возьми, лапти.

Паника накрыла меня холодной волной.

— Администратор! — заорала я, вскакивая на ноги. Голова закружилась, но я устояла. — Менеджера! Срочно! Это что за реалити-шоу? Где камеры⁈

Коза ответила мне презрительным взглядом и демонстративно наложила кучу шариков прямо на мои лапти.

— Твою мать! — рявкнула я на нее.

Снаружи, за хлипкой дверью сарая, послышались шаркающие шаги. Дверь со скрипом отворилась, впуская столб солнечного света, в котором танцевала пыль.

На пороге стоял мужик. Всклокоченная борода, красное лицо, мутные глаза и амбре, от которого коза показалась бы флаконом Chanel No. 5.

— Варька, ты чё орешь, как оглашенная? — прохрипел он, почесывая живот через дыру в рубахе. — Белены объелась? А ну марш Зорьку доить, труба горит, похмелиться надо!

Я уставилась на него, чувствуя, как мир вокруг сужается до размеров этой вонючей дыры.

Никакого Дубая. Никакого Инстаграма. И, кажется, никакого мартини.

— Ты кто, чучело? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает истерика.

Мужик икнул и удивленно моргнул.

— Батя твой, дура. Совсем память отшибло? А ну пошла работать, пока я вожжи не взял!

Я посмотрела на свои грязные руки. На козу. На «батю». И поняла одну простую вещь.

Я в полной заднице. И здесь даже нет вайфая, чтобы об этом написать.