— К чему? — переспросила купчиха.

— К центру удовольствия! — пояснила я. — Вы чувствуете тепло? Чувствуете покалывание? Это просыпается ваша чувственность! Либидо разгоняется от нуля до сотни за три секунды!

— Либидо… — повторила Авдотья Петровна, прислушиваясь к ощущениям. — Так это оно… просыпается?

— Именно! Мужчины чувствуют этот жар за версту! Они сходят с ума!

Блеф сработал. Гнев сменился интересом. Но проблема оставалась: чесались они по-настоящему. И если я сейчас не сниму симптомы, они все равно меня убьют, просто чуть позже.

— Но! — я подняла палец. — Эффект очень сильный. Для новичков, непривычных к таким страстям, мы предлагаем… нейтрализатор. Охлаждающий бальзам! Входит в стоимость комплекта!

Я спрыгнула с ящика и схватила банку с остатками мятного масла и огуречного сока, которые мы не успели пустить в дело.

— Кому тут горячо? Подходи!

Первой, конечно, была Матрена.

— Мажь! — скомандовала она, закатывая рукав (зуд пошел по всему телу).

Я зачерпнула зеленую жижу.

Внутри меня все дрожало. Я понимала: мята холодит, но магию она не снимет. Мне нужно было что-то большее. Мне нужен был лед. Настоящий холод.

Я закрыла глаза на секунду. Представила Графа. Его ледяные глаза. Снег в его кабинете. Иней на его ресницах.

«Замерзни, — приказала я про себя, втирая мазь в руку Матрены. — Ну пожалуйста, замерзни к чертовой матери!»

Мои пальцы покалывало. Странное ощущение, словно я сунула руки в морозилку.

— Ох… — выдохнула Матрена. — Холодок пошел…

Я открыла глаза.

Мазь на руке мясничихи не просто блестела. Она слегка парила, как сухой лед.

— Приятно-то как! — простонала она, блаженно закатывая глаза. — Прямо… контрастный душ!

— И мне! И мне мажь! — закричали остальные.

Я металась между ними, как медсестра в полевом госпитале. Мазала шеи, руки, плечи. Каждое прикосновение отзывалось во мне странной вибрацией. Я чувствовала, как чужая, злая, горячая магия Элеоноры шипит и гаснет под моими руками.

— Ну вот, — сказала я, вытирая руки о передник, когда последняя «пациентка» перестала ерзать. — Теперь баланс восстановлен. Огонь страсти и лед благоразумия.

— Чудеса… — пробормотала Авдотья Петровна, ощупывая себя. — И правда, не чешется. А тепло такое… приятное осталось внутри.

— Я беру! — заявила Матрена. — И трусы эти, жгучие, и мазь. Две банки мази! Мужа намажу, пусть тоже… взбодрится.

Через полчаса подвал опустел.

Мы сидели на полу, среди разбросанных лоскутков и пустых банок.

— Пронесло, — выдохнул Кузьмич, отхлебывая из фляжки.

— Барышня… — Жак посмотрел на меня странно. Он сидел в углу и теребил край своего шейного платка. — Я видел.

— Что ты видел, Жак? — устало спросила я.

— Когда вы мазали Матрену… У вас пальцы светились. Синим. Как у…

Он не договорил, но я поняла. Как у Графа.

— Тебе показалось, — отрезала я. — Это фосфор. Рыбы много ела.

Я встала и подошла к злополучному красному комплекту, который лежал на столе. Я коснулась ткани.

Она была холодной. Обычный атлас. Никакого жара. Никакой магии.

Я сжала ткань в кулаке.

— Элеонора, — прошептала я. — Ты хотела войны? Ты ее получишь. Ты думала, я испугаюсь и сбегу? Черта с два.

Я посмотрела на свои руки. Они были обычными. Никакого свечения. Но я помнила это ощущение. Ощущение власти над материей.

— Теперь я знаю, что у нее есть магия, — сказала я вслух. — И она не боится ее применять. А у меня есть… мята. И, кажется, кое-что еще.

Я повернулась к своим.

— Собираем вещи. Завтра мы идем к Графу. Но не как должники. А как потерпевшие. И как свидетели применения боевой магии против мирного населения. Посмотрим, как Ледяной Волк отреагирует на то, что его бывшая пытается поджарить его будущую… партнершу по бизнесу.

от лица Волконского

Комната, которую я снял в таверне «Кривой Гусь», была отвратительной. Здесь пахло кислым пивом, мышиным пометом и чужими грехами. Но у нее было одно неоспоримое достоинство: маленькое, засиженное мухами окно выходило прямо на ворота усадьбы Синицыных.

Я сидел в темноте, не зажигая свечи. На столе передо мной стоял графин с водой. Я коснулся его пальцами, и стекло покрылось морозным узором. Вода внутри мгновенно превратилась в лед, треснув с глухим звуком.

— Контроль, Александр, — процедил я сквозь зубы. — Ты теряешь контроль.

Я, Граф Волконский, высший маг Империи, человек, чьего имени боятся коррупционеры и темные колдуны, сидел в засаде, как ревнивый муж, и шпионил за дочерью спившегося мыловара.

Это было унизительно.

Но у меня не было выбора.

Я сунул руку под плащ, нащупывая пустующее место за поясом. Моя перчатка. Черная, из драконьей кожи, с защитными рунами. Она осталась там. В той проклятой бане, пропитанной запахом вишни и разврата.

Воспоминание ударило под дых. Я снова увидел ее: белая кожа, покрытая красными потеками, дерзкий взгляд и эта невыносимая, самоубийственная наглость.

«Граф, вы пришли спинку потереть?»

Я сжал кулак. Ледяная крошка посыпалась на стол.

Она украла государственное имущество. Она использовала запрещенные ингредиенты. Она… она свела с ума мою магию. Мой Лёд, который всегда был послушен, как дрессированный пес, рядом с ней превращался в неуправляемую стихию.

— Ведьма, — вынес я вердикт. — Латентная, необученная, дикая ведьма. Или шпионка, использующая алхимические афродизиаки. Я должен это доказать. И обезвредить.

За окном послышался шум колес.

Я прильнул к щели в ставнях.

К убогому забору Синицыных подъехала карета. Не простая повозка, а лакированный экипаж с гербом.

Из нее вышла женщина, закутанная в платок так, что видны были только глаза. Но я узнал эту походку. Авдотья Петровна, супруга нашего уважаемого Городничего.

Следом подкатила еще одна коляска. Матрена, жена Мясника.

— Что за собрание? — прошептал я.

Они ныряли в неприметную дверь подвала, оглядываясь по сторонам, словно заговорщики.

Мой мозг, натренированный годами службы в Тайной Канцелярии, начал выстраивать версии. Тайное общество? Секта? Подпольная типография революционеров? Или, может, опиумный притон?

Варвара Синицына была слишком умна для простой крестьянки. Она знала слова, которых нет в словарях. Она вела себя так, словно за ее спиной стояла армия.

Прошел час. Дверь подвала открылась.

Дамы выходили наружу. Они изменились. Исчезла суетливость. Их лица раскраснелись, глаза лихорадочно блестели. Они прижимали к груди какие-то свертки, пряча их под шалями, как величайшую ценность.

— Они под воздействием, — констатировал я. — Гипноз? Наркотики?

Авдотья Петровна попрощалась с остальными и свернула в темный переулок, решив срезать путь до дома.

Это был мой шанс.

Я накинул капюшон и растворился в тенях.

Переулок был узким и грязным. Авдотья шла быстро, блаженно улыбаясь своим мыслям.

Я возник перед ней из ниоткуда. Без звука. Просто сгустил тени и понизил температуру воздуха на десять градусов.

Авдотья врезалась в меня, ойкнула и выронила сверток.

— Кто здесь⁈ — взвизгнула она. — Грабители⁈ Денег нет!

— Тихо, — я откинул капюшон. Лунный свет упал на мое лицо. — Государственная безопасность, мадам.

Она узнала меня. Её колени подогнулись, и она бы осела в грязь, если бы я не поддержал ее магическим потоком воздуха.

— Ваше… Ваше Сиятельство⁈ — пролепетала она. — Я ничего не делала! Я просто… гуляла!

— В районе мыловарни? Ночью? — я говорил тихо, но каждое слово падало, как камень. — Что вы делали в подвале у гражданки Синицыной? Отвечать честно. Я чувствую ложь.

— Ничего! — она затряслась. — Травы! Я ходила за травами от мигрени!

— Травы, значит?

Я наклонился и поднял упавший сверток. Бумага развернулась.