— Готова, доча? — спросил он, не поворачивая головы, чтобы не уронить цилиндр.

Я вышла на крыльцо.

Ветер подхватил подол платья, обнажив ногу. Лунный свет скользнул по шелку, заставив его вспыхнуть серебром.

Я посмотрела на небо. Там, среди звезд, висела полная луна.

— Ну что, Графиня де Ланская, — сказала я себе. — Твой выход. У тебя есть время до полуночи. Потом магия рассеется, карета превратится в тыкву, а ты — в должницу с перерезанным горлом. Не облажайся.

Я глубоко вздохнула, загоняя страх поглубже, под корсет.

— Поехали, папа. Во дворец.

Я забралась в черную телегу. Кузьмич хлестнул вожжами. Экипаж дернулся и, скрипя рессорами, покатил в сторону сияющего огнями центра, где решалась моя судьба.

Операция «Принцесса» началась.

Если вы думаете, что поездка на бал — это шампанское, легкое волнение и предвкушение чуда, то вы никогда не ездили в крашеной телеге, замаскированной под катафалк.

Наш «элитный трансфер» трясло так, словно у него была эпилепсия. Рессор не было. Амортизаторов не было. Были только мои нервы, натянутые, как струны на гитаре, и колеса, пересчитывающие каждый булыжник на дороге.

Внутри пахло не французским парфюмом, а свежей олифой, сажей и стрессом.

Я сидела, вцепившись побелевшими пальцами в борта, и молилась, чтобы моя прическа не встретилась с потолком. Бархатная портьера, изображающая шторку на окне, предательски отклеилась и теперь хлестала меня по лицу на каждом повороте. Пришлось прижать её локтем, приняв позу «загадочная дама с радикулитом».

— Но, залетные! — донеслось с козел. — Эх, прокачу с ветерком, мадам!

Голос Кузьмича был бодрым. Слишком бодрым для человека, который еще вчера был мохнатым.

— Папа! — прошипела я в щель. — Ты не ямщик на тройке! Ты — элитный драйвер. Молчи и делай лицо кирпичом. И ради бога, не смей плеваться через плечо! Это не по фэншую, это по-деревенски!

— Понял, — буркнул он. — Лицо кирпичом. Плевки внутрь.

Мы подъехали к дворцу.

Здесь царил хаос, именуемый «светской жизнью». Очередь из карет растянулась на версту. Вокруг сияло золото, блестели гербы, ржали породистые жеребцы, которые стоили дороже, чем моя жизнь и почки всех моих родственников.

И тут в эту ярмарку тщеславия вкатился наш черный ящик.

Лошадь (одолженная у соседа за банку мази от геморроя) выгляделая уныло, но в темноте сошла бы за готическую. Телега скрипела, как потерпевшая, но черный цвет придавал ей зловещий шарм.

Лакеи у парадного входа замерли.

Они видели многое: пьяных гусар, кареты в форме лебедей, даже медведя на цепи. Но черный гроб на колесах ввел их в ступор. Они не знали, что делать: гнать нас в шею или звать священника.

— Тпррру! — скомандовал Кузьмич и натянул вожжи.

Телега встала.

Отец спрыгнул с козел. Ливрея на спине треснула с тихим, печальным звуком, но он не подал виду. Он поскользнулся на лошадином «сюрпризе», но гениально превратил падение в глубокий, театральный поклон, распахнув дверцу.

— Прошу, Ваше… это… Сиятельство! — гаркнул он так, что у соседней лошади дернулся глаз.

Наступил момент истины.

Из темноты кареты появилась Нога.

Та самая. В черной туфельке, обшитой бархатом. В разрезе платья, который начинался там, где у приличных женщин заканчивалась совесть.

Толпа зевак, лакеев и скучающих дворян затихла.

Я вышла на свет.

Медленно. Плавно. Спина — струна. Подбородок — выше носа.

Я не шла. Я несла себя, как хрустальную вазу с нитроглицерином.

Ветер подхватил черный шелк, серебряные нити вспыхнули под светом факелов. Я была черным пятном на фоне пастельного безумия этого бала.

Лакей, который хотел было преградить мне путь, подавился свистком. Он просто открыл рот и поклонился.

— Работает, — шепнула я себе. — Страх и похоть — лучшие пропуски.

Вестибулярный аппарат дворца поражал масштабами, а вестибюль — количеством золота.

Но главное препятствие ждало впереди.

Фейс-контроль.

У массивных дверей стоял Церемониймейстер. Сухой старик с лицом, похожим на печеное яблоко, и глазами снайпера. Перед ним лежал список гостей. Рядом стояли два гвардейца, готовые вынести любого, кто не пройдет дресс-код.

Я подошла к нему. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать, но на лице под кружевной маской застыла холодная улыбка.

— Приглашение, мадам? — проскрипел он, не глядя на меня.

Я протянула ему карточку. Ту самую, подписанную сажей и вишневым соком.

Он взял её двумя пальцами. Поднес к глазам. Потом к носу.

Понюхал.

Его брови поползли вверх.

— Бумага… странная, — пробормотал он. — Грубая. И чернила… они пахнут ягодами?

Гвардейцы напряглись. Их руки легли на эфесы шпаг.

Это был провал. Сейчас он поймет, что это подделка. Сейчас меня схватят, сорвут маску и бросят к ногам Зубова.

Нет. Не бывать этому.

Я включила режим «Наглая стерва из высшего общества».

— Милейший, — произнесла я ледяным тоном, вырывая приглашение из его рук. — Вы что, нюхаете мою бумагу? Вы в своем уме?

Старик опешил.

— Но запах…

— Это новый тренд в Париже! — заявила я, глядя на него как на плесень. — Ароматизированные чернила. «Вишневый сад». Последний писк сезона! Вы что, отстали от моды? Вы не читаете вестник Лувра?

Я сделала шаг к нему, нависая над конторкой.

— Или мне сообщить Губернатору, что его гостей на входе обнюхивают, как дворовых псов? Что здесь за манеры? Я Графиня де Ланская, а не мешок с овсом!

В этот момент я так сильно хотела, чтобы он поверил, так яростно желала пройти, что кончики моих пальцев снова покалывало.

Морок. Легкий, едва заметный.

Церемониймейстер моргнул. Ему на секунду показалось, что на бумаге стоит не клякса, а личная печать Императора. Большая, сургучная и очень страшная.

Он побледнел.

— Простите! — засуетился он. — Ради бога, простите, Ваше Сиятельство! Старость, зрение подводит… Париж, говорите? Как изысканно!

Он замахал руками на гвардейцев.

— Пропустить! Срочно!

Я поднималась по парадной лестнице.

Ступенька. Еще одна. Разрез платья распахивался и закрывался, гипнотизируя идущих сзади мужчин. Я слышала, как за моей спиной стихают разговоры и хрустят шейные позвонки.

Наверху, в огромном бальном зале, сияли тысячи свечей. Оркестр играл вальс.

Я остановилась на верхней площадке.

Это был мой выход. Эффект Джессики Рэббит, помноженный на эффект внезапности.

Среди моря розовых, голубых и бежевых кринолинов, похожих на взбитые сливки, я была каплей чернил. Я была опасностью.

— Объявляйте, — бросила я Глашатаю, сунув ему в руку монету.

Он набрал воздуха в грудь.

— Графиня… — он запнулся, разбирая мой почерк. — Виктория… де Ланская!

Имя эхом разлетелось по залу.

Музыка не смолкла, но стала тише. Сотни глаз устремились на меня.

Никто не знал такой графини. Но никто не хотел признаться в своем невежестве. Поэтому все сделали вид, что узнали. Поклоны, кивки, шепот: «Ах, Ланская! Та самая! Из Парижа!».

Я спускалась в зал, чувствуя себя канатоходцем над пропастью.

Моя цель была впереди — Губернаторша, восседающая на троне в окружении подхалимов. Мне нужно было добраться до нее.

Но вдруг я почувствовала взгляд.

Не восхищенный. Не завистливый.

Сканирующий. Тяжелый. Холодный, как айсберг.

У меня мурашки побежали по открытой спине.

Я медленно, не теряя достоинства, повернула голову.

В дальнем углу зала, в тени мраморной колонны, стоял он.

Граф Александр Волконский.

Он был без маски. Ему закон не писан. В черном парадном мундире, с бокалом вина, к которому он даже не притронулся.

Вокруг него была пустота — люди инстинктивно держали дистанцию, боясь замерзнуть.