Мне было больно. Очень. Так больно мне не было даже тогда, когда папа заблокировал карты. Там были деньги. А здесь… здесь было что-то личное.

Но я — Виктория Ланская. Я не плачу перед мужчинами. Я заставляю их плакать.

Я медленно подняла глаза и посмотрела ему в лицо.

— Оставь себе, «Ваше Сиятельство», — произнесла я. Мой голос был спокойным и ледяным. Страшнее, чем его магия. — Тебе нужнее.

— Бери, — нахмурился он. — Это золото.

— Купи себе на это золото совесть, — сказала я. — Или грелку. А то ты такой холодный, Саша, что даже поцелуй у тебя со вкусом мороженой рыбы.

Его лицо вытянулось.

Я не стала ждать ответа. Я протянула руку и рванула ручку двери.

Карета ехала медленно, но все же ехала.

— Стой! — крикнул он. — Ты что творишь⁈

Я выпрыгнула.

Приземление вышло не самым грациозным. Я упала на колени, прямо в дорожную пыль. Пятно масла собрало на себя всю грязь мостовой.

— Дура! — донеслось из кареты.

Экипаж дернулся и остановился.

Я вскочила. Колени саднили, платье было безнадежно испорчено, прическа напоминала воронье гнездо.

Но я выпрямилась. Расправила плечи. Вскинула подбородок.

Прохожие останавливались и пялились. Какой-то купец показал пальцем. Бабка перекрестилась.

Мне было плевать.

Я не обернулась. Я знала, что он смотрит мне в спину.

«Ты назвал меня грязной, Волконский? — подумала я, шагая прочь. — Хорошо. Я буду грязной. Я буду твоим самым грязным, липким, невыносимым сном. Ты будешь просыпаться в поту и звать меня. Ты будешь ползать. Ты будешь умолять».

Я провела тыльной стороной ладони по губам, стирая вкус его поцелуя. Он был горьким.

«И я включу тебе такой „игнор“, мой милый, что ты замерзнешь насмерть в своем ледяном замке. Игра окончена. Началась война».

Я свернула в переулок, оставляя позади черную карету и мужчину, который только что совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он недооценил женщину, у которой только что отобрали мечту о любви и заменили её жаждой мести.

Утро началось с похорон. Я хоронила свою веру в адекватных мужчин и изумрудный лен.

Платье, пострадавшее в битве при карете, спасти было невозможно. Масляное пятно расплылось по подолу, напоминая карту Антарктиды. Отстирать это в условиях отсутствия химчистки и пятновыводителя «Vanish» было нереально.

— Значит, ребрендинг, — решила я.

В огромном чане, где раньше мыли посуду, бурлила адская смесь: кора дуба, ржавые гвозди и сажа. Народный рецепт окрашивания ткани в цвет «черная дыра».

Я опустила туда платье, помешивая варево палкой.

— Варя, это траур? — Дуняша с опаской заглянула в чан. — По ком?

— По моему здравому смыслу, Дуня. И по совести Графа Волконского. Хотя нельзя оплакивать то, чего никогда не было.

Через час я стояла перед зеркалом. Платье стало угольно-черным. Глубоким, матовым, зловещим. На фоне бледной кожи и моих светлых (теперь уже отмытых) волос это смотрелось не как траур, а как вызов.

— Черная Вдова бизнеса, — одобрила я. — Мне идет.

Я повернулась к сестре и Жаку, которые завтракали репой.

— Ввожу военное положение. Имя «Волконский» в этом доме под запретом. Кто произнесет — моет полы неделю. Штраф за упоминание слова «лед» — чистка курятника.

— А если зима придет? — робко спросил Жак.

— Значит, будем называть её «сезон твердой воды». За работу.

Нам нужны были деньги. Много и срочно. Женщины города уже несли нам свои сбережения за белье, но рынок был не резиновым. Оставалась неохваченная аудитория.

Мужчины.

Что нужно мужику в 19 веке, кроме водки и бабы? Волосы. Лысина здесь считалась признаком мудрости, но каждый второй купец втайне мечтал о шевелюре, как у Самсона.

— Тоник «Грива Льва», — объявила я, выставляя на стол ингредиенты.

Репейное масло (база). Красный перец (много, очень много перца, чтобы жгло так, что волосы с испугу полезли бы наружу). И секретный ингредиент.

Я склонилась над котлом, в котором смешивала адскую жижу.

— Расти коса до пояса, — шептала я, концентрируясь на желании. — Расти густой, расти везде. Пусть колосится, как озимые.

Жидкость в котле булькнула и поменяла цвет с желтого на янтарный. От неё шёл такой дух, что у мух на лету слезились глаза.

Я разлила тоник по темным бутылкам. Одну, самую полную, я оставила на столе, чтобы наклеить этикетку позже.

В этот момент скрипнула дверь. В кухню, принюхиваясь, как ищейка, вошел Кузьмич.

Он страдал. Три дня трезвости сделали его лицо серым, а характер — невыносимым.

— Спиртом пахнет, — прохрипел он, уставившись на бутылку. — Перцовочка?

— Папа, это косметика! — крикнула я из кладовки, где искала бумагу. — Не трогай!

— Косметика — это когда мажут, — философски заметил отец, беря бутылку. — А это — лекарство. Душа горит, доча. Спасай.

Он выдернул пробку. Запах спиртовой настойки ударил в нос.

— За твое здоровье, кормилица!

Пока я бежала из кладовки, он опрокинул в себя половину бутылки.

— А-а-а! — взревел он, хватаясь за горло. — Дракон! Внутри дракон!

— Идиот! — я вырвала у него бутылку. — Это для лысины! Наружно!

— Хорошо пошла… — просипел он, вытирая слезы. — Забористая.

Я махнула рукой. Выжил — и ладно. У нас были дела в городе.

Мы с Дуняшей шли в лавку тканей. Я — в своем новом черном платье, с прямой спиной и выражением лица «не влезай, убьет». Дуняша семенила рядом, прижимая к груди корзину.

Город жил своей жизнью. Грязь, торговки, лошади.

И вдруг толпа расступилась.

Навстречу нам ехал Он.

На белом коне. Нет, серьезно. На огромном, белоснежном жеребце, который стоил дороже, чем вся наша улица.

Граф Волконский был в парадном мундире. Золотые эполеты, орденская лента, идеально уложенные волосы. Он выглядел как принц из сказки, который приехал наказать золушку за то, что та потеряла туфлю не по ГОСТу.

Он увидел меня издалека.

Я почувствовала, как он натянул поводья. Конь замедлил шаг. Граф выпрямился в седле, ожидая. Чего? Поклона? Испуганного взгляда? Или того, что я брошусь под копыта с криком «Прости меня, дуру грешную»?

— Дуня, — громко сказала я, глядя строго перед собой. — Ты знала, что дождевые черви — гермафродиты? Это так увлекательно! У них нет проблем с тем, кто кому должен дарить цветы.

— Чего? — не поняла сестра.

— Смотри на вывеску, — прошипела я. — Не поворачивай голову.

Мы поравнялись с всадником.

Я видела его периферийным зрением. Видела, как его рука сжалась на поводе. Видела, как он открыл рот, собираясь что-то сказать.

Я прошла мимо.

Моя черная юбка задела его стремя. Я даже не сбилась с шага. Я смотрела сквозь него, словно он был прозрачным, как его совесть.

Тишина на улице стала звенящей. Люди замерли, ожидая грома. Игнорировать Инквизитора? Публично?

Мы прошли еще десять метров.

И тут за спиной раздался треск.

Звук был похож на выстрел, но более стеклянный. Хрустальный.

— Мамочки! — взвизгнула торговка пирожками.

Я не обернулась. Я знала, что там произошло. Но Дуняша оглянулась и охнула.

— Варя… Фонтан…

Я все-таки скосила глаза.

Городской фонтан, мимо которого проезжал Граф, замер.

Вода, бившая струями вверх, превратилась в лед мгновенно. Это была не просто глыба. Это была сюрреалистическая скульптура: ледяные брызги застыли в воздухе острыми иглами, вода в чаше встала дыбом.

Стайка голубей, пролетавшая над водой, тоже попала под раздачу. Три птицы, превратившись в ледяные статуэтки, с глухим стуком упали на брусчатку. (К счастью, магия была нестабильной, через минуту они оттаяли и, возмущенно курлыкая, улетели, но эффект был произведен).

Граф сидел на коне посреди этого ледяного апокалипсиса. Его лицо было белым от ярости. Он смотрел мне в спину.