— Варька, стой! — сипло рявкнул он. — Ты почто ведро пустое принесла? Почто отца не уважаешь?

Он замахнулся, намереваясь отвесить мне воспитательный подзатыльник. Но алкоголь — коварный союзник. Координация Кузьмича дала сбой: рука рассекла воздух в полуметре от моего плеча, инерция повела его тучное тело вперед, и он с грацией подбитого дирижабля рухнул на широкую деревянную лавку.

— Ох ты ж… — выдохнул он и тут же захрапел, уткнувшись лицом в засаленный тулуп.

Я брезгливо переступила через его ноги, обутые в грязные сапоги.

— Гравитация — бессердечная стерва, — прокомментировала я. — Спи, «кормилец».

Из глубины дома, из-за ситцевой занавески, доносились тихие, ритмичные всхлипывания. Я двинулась на звук, чувствуя себя героиней хоррора, которая зачем-то спускается в подвал.

За занавеской оказалась кухня. Огромная русская печь занимала половину пространства, создавая иллюзию тепла, которого здесь явно не хватало.

У печи, помешивая что-то в чугунном котелке, стояла девушка.

— Варенька? — она обернулась, и я на секунду забыла, как дышать.

Это была моя сестра? Серьезно?

На вид ей было лет восемнадцать. Лицо — классическая «Аленушка» с шоколадной обертки: румяные щеки, испуганные голубые глаза, русая коса толщиной с мою руку.

Но главное было ниже.

Под бесформенным, застиранным сарафаном в мелкий цветочек скрывалось настоящее национальное достояние. Грудь. Грандиозная, монументальная, натуральная «пятерка», которая жила своей жизнью и явно страдала от отсутствия поддержки.

Мой внутренний маркетолог взвыл от восторга.

«Святые угодники и пластические хирурги! Да на этом бюсте можно построить империю! Это же готовая модель плюс-сайз! В Милане за такую фактуру дизайнеры друг другу глотки перегрызут!»

— Ты кто? — спросила я

— Дуняша я, сестра твоя, ты что это, Варя, ушиблась чтоли? И чего ведро в дом принесла? — прошептала она, вытирая слезы рукавом. — Тятька заругает! Он же злой, когда с похмелья…

— Тятька в перезагрузке, обновляет систему, — отмахнулась я, ставя проклятое ведро в угол. Желудок сжался в спазме, требуя калорий. — Слушай, малышка, есть чё пожрать? Только давай без глютена и лактозы, я пока не готова к гастрономическому суициду.

Дуняша моргнула, явно не поняв ни слова, кроме «пожрать».

— Похлебка есть, — робко сказала она и зачерпнула половником варево из котла.

Она налила серую жидкость в деревянную миску и поставила передо мной на стол, который, судя по количеству шрамов на столешнице, пережил нашествие половцев.

Я заглянула в миску. В мутной воде одиноко плавал прозрачный капустный лист. Он выглядел так, словно умер от тоски неделю назад.

— Это что? — спросила я, чувствуя, как дергается глаз. — Детокс? Мы что, к колоноскопии готовимся? Где мясо? Где белок? Где хотя бы картошка, черт возьми⁈

Дуняша снова всхлипнула.

— Нету, Варя… Тятенька вчера последнюю курицу на штоф променял. А муку мы еще на той неделе доели. Только репа в подполе осталась, да и та померзла.

Я села на лавку, чувствуя, как оптимизм вытекает из меня вместе с силами. Голод, холод, нищета. И перспектива питаться мороженой репой.

«Вика, соберись, — приказала я себе. — Ты выжила на неделе моды в Париже с температурой тридцать девять. Ты справишься».

Я уже поднесла ложку ко рту, решив, что горячая вода — это лучше, чем ничего, как в дверь постучали.

Это был не вежливый стук гостя. Так стучат, когда хотят вынести дверь вместе с косяком. Или когда приходят забирать душу.

Дуняша побелела так, что стала сливаться с печкой.

— Это он… — пискнула она и метнулась ко мне, прячась за мою спину.

Сцена выглядела комично: я, ростом метр семьдесят, пыталась закрыть собой пышнотелую Дуняшу, которая была выше меня на полголовы и шире в плечах.

В прихожую, не дожидаясь приглашения, вошел мужик.

Низенький, лысоватый, в казенном сюртуке, который лоснился на локтях. В руках он сжимал пухлую папку с бумагами. От него пахло чернилами, дешевым табаком и властью мелкого чиновника — самый противный запах на свете.

Он скользнул взглядом по храпящему Кузьмичу, поморщился и уставился на нас.

— Синицыны! — пролаял он. — Где отец? Срок векселя вышел. Опись имущества будем делать.

Он шагнул в кухню, по-хозяйски оглядывая убогую обстановку. Ткнул пальцем в стол.

— Рухлядь.

Пнул лавку.

— Дрова.

Потом его сальные глазки уперлись в нас. Он осмотрел меня — с пренебрежением, Дуняшу — с липким интересом.

— Вас самих, девки, продать бы, да тощи больно, — процедил он, явно намекая на меня. — Хотя вот эту, — он кивнул на сестру, — может, на ярмарку возьмут. В бордель для небогатых. Там мясо любят.

Дуняша заскулила.

Во мне что-то щелкнуло. Ярость, холодная и чистая, как бриллиант в пять карат, поднялась со дна души. Этот коротышка только что оценил мою сестру как кусок говядины? Ну всё.

Я встала. Медленно. Расправила плечи, втянула живот и включила режим «Владелица бутика, к которой пришла налоговая без ордера».

— Слышь, казенный, — произнесла я тихо, но так, что мужик поперхнулся воздухом. — Палец убрал. Глаза в пол. Документы покажи. На каком основании хамим налогоплательщикам?

Пристав опешил. Он ожидал слез, мольбы, падения в ноги. Но не того, что чумазая девка в рванье будет смотреть на него как на грязь под ногтями.

— Ты… ты как с государевым человеком говоришь⁈ — взвизгнул он, багровея. — Забыла свое место, дрянь?

— Мое место — там, где я захочу, — отрезала я. — А твое — за порогом, пока ордер не покажешь.

— Ордер тебе⁈ — он швырнул на стол серую бумажку с печатями. — Вот тебе ордер! Завтра к полудню чтоб долг был! Или мыловарню заберем, дом пустим с молотка, а вас с папашей — в долговую яму!

Он раздул ноздри, явно готовясь выложить главный козырь.

— И не надейся отсидеться! Забыла, кто в город приехал? Сам Граф Волконский! Ледяной Волк!

Дуняша за моей спиной охнула и сползла по стене.

— Волконский? — переспросила я. Фамилия звучала знакомо, как бренд дорогого коньяка.

— Он самый! — Пристав злорадно ухмыльнулся, видя реакцию сестры. — Королевский дознаватель! Теперь он за недоимки лично спрашивает. А он, говорят, таких наглых девок насквозь видит. Взглянет — и кровь в жилах стынет. Лед у него внутри, поняла? Превратит тебя в статую и поставит в саду, чтоб вороны гадили!

Он развернулся, скрипнув сапогами.

— Завтра. Полдень. Деньги на стол в канцелярии.

Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка, приправив мой капустный суп.

В кухне повисла тишина, нарушаемая только храпом отца и всхлипами сестры.

— Мы пропали, Варя! — завыла Дуняша. — Граф — он же зверь! Инквизитор! Он нас в кандалы закует!

Я взяла со стола бумагу. Вексель. Сумма долга была написана витиеватым почерком, и, судя по количеству нулей, мы должны были как минимум половину бюджета небольшой губернии.

Внизу стояла размашистая подпись: «И. о. судьи Граф Александр Волконский».

— Волконский… — протянула я, пробуя фамилию на вкус. — Звучит дорого. Статусно.

Я посмотрела на рыдающую сестру, на пустой котел, на свои грязные руки. Страха не было. Был азарт. Тот самый, который охватывал меня перед «Черной пятницей».

— Значит так, Дуня, — сказала я, разрывая бумагу пополам. — Отставить панику. Слезами горю не поможешь, а вот лицо опухнет, и мы будем не в товарном виде.

— Что же нам делать? — Дуняша подняла на меня заплаканные глаза.

— Доставай свое лучшее платье, — скомандовала я. — Хотя нет. Лучшее я сошью сама. Прямо сейчас. Из той занавески.

— Зачем? — ужаснулась сестра.

Я хищно улыбнулась, чувствуя, как в голове уже выстраивается бизнес-план.

— Завтра мы идем в администрацию. Качать права. И смотреть на этого Волка. Если он мужик, значит, у него есть слабые места. А я, Дуняша, умею находить болевые точки лучше любого инквизитора.

Я шагнула к окну и решительно сорвала пыльную штору.