Жак, увидев ткань, впал в экстатический транс. Он гладил шелк, прижимал его к щеке и бормотал что-то на французском (который он, оказывается, выучил по этикеткам от вина).

Я взяла уголек.

— Жак, забудь про кринолины. Забудь про турнюры. Мы шьем оружие.

Я нарисовала силуэт.

Это было платье, которое нарушало все законы физики и морали этого мира. Облегающее, как вторая кожа. С открытой спиной — до самого копчика. И с разрезом на бедре, который поднимался так высоко, что вызывал вопросы о наличии белья (оно было, и это было частью плана).

— Цвет — черный с серебром, — сказала я.

— Почему? — спросил Жак. — Вы же хотели красный?

— Красный — это страсть. А черный с серебром… Это напоминание.

Напоминание одному конкретному Графу о его магии. О его перчатке. О том, что он потерял. Подсознательная провокация. Психологическая атака.

— А маска? — спросил Жак.

— Кружево. Только на глаза. Губы должны быть открыты. Чтобы он смотрел на них и вспоминал… вкус мороженой рыбы.

Ночь была тихой и холодной.

Я сидела у окна, подшивая подол. Пальцы были исколоты, глаза слезились, но спать я не могла.

Вдруг пламя свечи дернулось и посинело.

В комнате стало холодно. Не промозгло, а морозно. На стекле, прямо на моих глазах, начали расцветать ледяные узоры. Папоротники, звезды, цветы.

Я медленно подошла к окну и выглянула на улицу.

В тени старого дуба, напротив нашего дома, стоял всадник.

Белый конь светился в лунном свете, как призрак. Всадник в черном плаще сидел неподвижно, глядя на мое окно.

Граф.

Он не прятался. Он просто стоял и смотрел. Это был не шпионаж. Это была… тоска? Или угроза?

Я прижала ладонь к холодному стеклу. Лед под моей рукой начал таять, оставляя мокрый след в форме ладони.

— Ты ждешь, что я сдамся, Саша? — прошептала я в темноту. — Думаешь, я испугаюсь и приползу просить защиты? Не дождешься.

Всадник шевельнулся. Конь всхрапнул, выпустив облако пара.

— Я шью себе броню, Волконский. И на этом балу ты сам подойдешь ко мне. Ты пригласишь меня на танец. И ты даже не поймешь, кто я, пока не станет слишком поздно.

Он развернул коня.

Без единого звука, словно видение, всадник растворился в ночи, оставив после себя лишь легкую поземку на сентябрьской траве.

Утро встретило меня запахом кофе (последние зерна, которые я берегла для особого случая).

Платье висело на манекене. Оно было совершенным. Оно было опасным.

Оставалось последнее.

Я взяла приглашение. Пустую графу «Имя гостя» нужно было заполнить.

Чернил в доме не было. Я вздохнула, взяла блюдце, смешала сажу из печи с каплей вишневого сока (символично, черт возьми). Обмакнула перо.

Рука дрогнула. Клякса упала на дорогую бумагу.

— Черт!

Но я не растерялась. Я превратила кляксу в изящную виньетку, завиток, похожий на лозу.

И вывела своим лучшим, отточенным на подписывании чеков почерком:

«La Comtesse Victoria de Lanskaya».

Я отложила перо.

— Ну что, Золушка, — сказала я своему отражению в темном стекле окна. — Феи нет. Крысы отказались превращаться в лакеев, сославшись на профсоюз. Придется все делать самой.

Операция «Принцесса» началась. И у меня был билет в один конец.

День Х начался с запаха жженого сахара и мужских слез. Плакал Жак.

— Барышня! — причитал он, стоя на коленях перед раскроенным черным шелком. — Это преступление! Это вызов общественной морали! Разрез до бедра! Видно же ногу! До… до самой души!

— Жак, — я меланхолично жевала корочку хлеба (нервная диета). — В этом мире душу ищут в глазах, а кошелек открывают при виде ног. Режь.

Он всхлипнул и чикнул ножницами. Пути назад не было.

Пока наш кутюрье страдал над «инженерным корсетом» (мы вшили туда столько китового уса, что можно было держать оборону крепости), я занялась собой.

Если ты хочешь продать лакшери, ты должна выглядеть как лакшери. А я выглядела как уставшая попаданка с недосыпом и маникюром, который помнил лучшие времена где-то в прошлой жизни.

— Дуня! — позвала я. — Тащи сахар и лимон. Будем делать меня гладкой.

— Варенье варить? — обрадовалась сестра.

— Нет. Шугаринг.

Процесс эпиляции в условиях средневековья напоминал пытку инквизиции. Я варила карамель, остужала её и с диким криком сдирала с ног лишнюю растительность. Дуняша, помогавшая мне, каждый раз взвизгивала и закрывала глаза.

— Ты сдираешь кожу! — пищала она. — Это же больно! Зачем⁈

— Я сдираю шерсть, Дуня. Я не хочу быть как папа после тоника. Я хочу быть шелковой.

После ног настала очередь лица.

Косметички у меня не было. «Летуаль» еще не открылся. Пришлось импровизировать.

Я растерла в пыль уголек — для смоки-айс и жесткого контуринга скул.

Мел, просеянный через шелковый платок, стал пудрой и хайлайтером.

Свекольный сок, который я выпаривала два часа до состояния густого сиропа, превратился в тинт для губ и щек.

Я села перед осколком зеркала.

— Ну что, Варя, давай прощаться, — шепнула я отражению.

Я начала рисовать.

Скулы — острее. Нос — тоньше (игра света и тени). Глаза — глубже, хищнее.

Я так сосредоточилась, представляя себе образ роковой графини, что не заметила, как кончики моих пальцев начали слабо светиться. Угольная пыль ложилась на кожу не просто как грязь, а как тень. Она словно вплавлялась в лицо, меняя черты.

Это была уже не косметика. Это был легкий морок. Иллюзия.

Когда я закончила, из зеркала на меня смотрела незнакомка. Холодная, надменная, пугающе красивая.

— Ох… — выдохнула Дуняша, заглядывая через плечо. — Ты похожа на ведьму. Красивую, но страшную. Если бы я тебя встретила в лесу, я бы убежала.

— Отлично, — я улыбнулась, и «графиня» в зеркале хищно оскалилась. — Значит, Граф тоже захочет убежать. Но не сможет.

Одевание заняло час. Это было не облачение в платье, это было надевание боевой брони.

Сначала — белье. Комплект «Вдова на охоте», перешитый в черный цвет. Он сидел как вторая кожа, поднимая и фиксируя все, что нужно.

Потом — платье.

Черный шелк, переливающийся серебром, тек по телу, как жидкий металл. Спереди оно было глухим, закрытым под горло, с длинными рукавами. Строгость монахини.

Но стоило мне повернуться…

Спина была открыта. Полностью. До самого копчика, где начиналась драпировка. Это был вызов. Это был скандал.

А разрез… При каждом шаге тяжелая ткань распахивалась, открывая ногу, обутую в черную туфельку (старую, но обшитую бархатом), и тут же прятала её обратно. Игра в «покажу — не покажу».

— Это шедевр, — прошептал Жак, вытирая слезы рукавом. — Я могу умереть счастливым. Я создал монстра.

— Ты создал икону, Жак.

Я надела маску. Черное кружево закрывало только глаза, оставляя открытыми губы. Ярко-алые, влажные, манящие.

Последний штрих — аромат.

Я отвергла «Грешную вишню». Граф знал этот запах. Он ассоциировался у него с позором в бане.

Я взяла маленький флакон. Спирт, мята и капля полыни.

Я нанесла каплю на запястье и за уши.

Запах был холодным, горьким, отрезвляющим. Запах недоступности. Запах «не влезай — убьет».

— Идеально, — резюмировала я.

Я взяла черный бархатный мешок. В нем лежала коллекция «Императорский соблазн» для Губернаторши. Мой билет в свободную жизнь.

Во дворе нас ждал лимузин. То есть, телега.

В темноте, под светом луны, она выглядела почти прилично. Черная краска скрывала убогость, бархатный полог придавал загадочности.

Кузьмич восседал на козлах. Он был в ливрее (которая трещала по швам на его широкой спине), в цилиндре и трезв как стеклышко. Выражение лица у него было такое, словно он везет не дочь, а ядерную боеголовку.