— Запечатать, — рявкнул он в пустоту.

По косяку пробежала синяя искра, и замок щелкнул с таким звуком, словно задраили люк на подводной лодке. Теперь сюда не вошел бы ни Архип с кашей, ни сам Господь Бог без письменного приглашения.

Александр не поставил меня на пол. Он пересек комнату в три гигантских шага и направился к кровати — монументальному сооружению из черного дуба под балдахином, которое больше напоминало алтарь для жертвоприношений.

— Саша, — выдохнула я, вцепившись в лацканы его рубашки. — Если ты сейчас скажешь что-то вроде «раздевайся, женщина», я начну смеяться. Это банально.

— Я не собираюсь разговаривать, — прорычал он.

Мир кувыркнулся.

Меня бросили на кровать. Матрас, набитый, кажется, облаками и пухом девственных лебедей, спружинил, подбросив меня вверх.

Я упала на спину, утонув в бархатном покрывале.

Граф навис надо мной. Его зрачки расширились так, что радужка исчезла, оставив только бездонную тьму. Он дышал тяжело, как паровоз, идущий на рекорд скорости.

В эту секунду мы столкнулись с главной проблемой всех исторических романов. Гардероб.

На мне были штаны пажа и рубашка, которую я сдуру завязала на талии морским узлом. На нем — жилет с двадцатью мелкими, тугими пуговицами, придуманными садистом-портным.

Его пальцы, привыкшие держать меч и создавать ледяные штормы, сейчас дрожали. Он дернул узел на моей рубахе. Ткань затрещала, но не поддалась.

— Черт! — выругался Инквизитор.

Я села, потянулась к его жилету. Пуговица выскользнула из пальцев.

— Да к черту! — не выдержала я. — У нас бюджет позволяет! Рви!

Он понял меня с полуслова.

Резкое движение — и треск ткани прозвучал как музыка. Моя рубашка разлетелась на лоскуты. Пуговицы с его жилета отстрелили в разные стороны, застучав по стенам шрапнелью страсти. Одна из них дзинькнула о ночной горшок.

Преград больше не было.

Его руки коснулись моей кожи.

— Ох… — вырвалось у меня.

Он был ледяным магом. Его ладони всегда были прохладными. А я горела. От адреналина после битвы с Элеонорой, от бега по лестнице и от желания, которое копилось во мне все эти недели.

Контраст температур был таким резким, что мне показалось, будто от места прикосновения пошел пар.

Он провел ладонями по моим бокам, вверх, к груди. Я выгнулась навстречу.

— Ты горячая, — прошептал он, целуя ложбинку между ключицами. — Ты плавишь меня, Варя.

Его губы накрыли мои. Это был не поцелуй. Это было столкновение двух стихий. Жадно, глубоко, до потери пульса.

Я закрыла глаза, отдаваясь ощущениям.

И тут моя магия, сдерживаемая браслетом и стрессом, решила, что ей тоже пора на вечеринку.

Блокиратор на моем запястье начал нагреваться. Он вибрировал, гудел, как трансформаторная будка, но я не обращала внимания.

Мое подсознание, одурманенное эндорфинами, решило сменить декорации. Мрачные стены замка, холод, камень — все это не подходило для момента.

Я захотела тепла.

— Саша… — простонала я.

Вдруг запах пыли и воска исчез.

Граф замер. Он оторвался от моей шеи и огляделся.

— Что за… — выдохнул он.

Стен спальни больше не было. Потолка тоже.

Над нами раскинулось бархатное южное небо, усыпанное мириадами звезд, таких крупных, что казалось, их можно тронуть рукой. Где-то рядом, ритмично и успокаивающе, шумел океан. А под нами…

Кровать стояла посреди белоснежного песка.

— Песок? — Граф потрясенно посмотрел вниз. — Почему мы на пляже?

— Не отвлекайся, — я потянула его за шею обратно к себе. — Это «ол инклюзив», милый. Мальдивы. Я всегда мечтала о медовом месяце на островах.

— Маль… что? — он попытался осмыслить происходящее, но я не дала ему шанса.

Я прижалась к нему всем телом, и реальность снова перестала иметь значение. Какая разница, где мы, если мы вместе?

Страсть нарастала лавиной.

Его магия — Лёд и Телекинез — среагировала на мою Иллюзию.

Вокруг кровати закружились крупные, пушистые снежинки, которые не таяли в теплом воздухе моего пляжа. Они смешивались с лепестками роз, которые материализовались из ниоткуда.

Кровать скрипнула. Жалобно, протяжно.

— Саша, — выдохнула я, чувствуя, как мир начинает вращаться. — Мне кажется, или нас укачивает?

— Тебе кажется, — прохрипел он, не разжимая объятий.

Нет, не казалось.

Гравитация, оскорбленная таким напором энергии, решила взять выходной.

Тяжеленная дубовая кровать, весившая полтонны, медленно, величаво оторвалась от пола.

Мы парили. Мы занимались любовью в воздухе, в метре от пола, в окружении снега, звезд и шума прибоя.

Браслет на моей руке раскалился добела. Он жег кожу, но эта боль только подстегивала.

— Ты… — Граф смотрел мне в глаза, и в его взгляде было столько восхищения, что я могла бы умереть прямо сейчас. — Ты ведьма… Моя ведьма…

— А ты… лучший… инквизитор… — ответила я, срываясь на крик.

Пик наслаждения накрыл нас одновременно.

Это было похоже на взрыв сверхновой в замкнутом пространстве.

Магический выброс был такой силы, что реальность треснула.

ДЗЫНЬ!

Серебряный браслет-блокиратор на моем запястье не выдержал. Он лопнул с звонким, чистым звуком, разлетевшись на мелкие осколки, которые вспыхнули и сгорели в воздухе.

Магия, удерживающая кровать в левитации, исчезла мгновенно.

— Ой, — сказала я.

БА-БАХ!

Кровать рухнула на пол.

Ножки, не рассчитанные на падение с высоты полета, подломились с сухим хрустом. Каркас перекосило. Тяжелый бархатный балдахин, сорвавшись с креплений, рухнул на нас сверху, накрыв плотным, пыльным куполом.

Мы оказались в темноте, запутавшиеся в простынях, бархате и собственных конечностях.

Иллюзия Мальдив исчезла. Снова пахло пылью и деревом.

Повисла тишина. Только наше тяжелое дыхание и скрип умирающей мебели.

— Ты жива? — раздался голос Графа где-то у моего уха.

Я начала смеяться. Сначала тихо, потом громче, до икоты. Это был смех счастья, облегчения и абсурда ситуации.

— Саша… — простонала я, пытаясь выбраться из-под балдахина. — Мы сломали антиквариат. Твои предки нас проклянут. Эта кровать, наверное, видела еще Ивана Грозного.

Сильная рука сгребла меня в охапку, прижимая к горячему, мокрому от пота боку.

— К черту предков, — сказал Александр. Он откинул бархат, впуская в наше убежище лунный свет. — Я закажу новую. Железную. Приваренную к полу. И с ремнями безопасности.

Он навис надо мной. Его волосы разметались, на щеке была царапина (кажется, моя работа), но он выглядел абсолютно, невероятно счастливым.

Он взял мою руку. Левую. Ту самую, на которой еще минуту назад был браслет.

На коже остался красный след. Он поднес мое запястье к губам и поцеловал его. Нежно, благоговейно.

— Блока больше нет, — сказал он. — Он лопнул.

— Я теперь опасна? — спросила я, проводя пальцем по его губам.

— Ты всегда была опасна, — он серьезно посмотрел мне в глаза. — Но теперь… Ты больше не узница, Варя. И не ученица.

— А кто? Твоя головная боль?

— Моя душа, — ответил он просто.

Я замерла. От этих слов, сказанных Ледяным Волком, у меня внутри все перевернулось.

— Я не чувствую холода рядом с тобой, — продолжил он, утыкаясь носом мне в шею. — Лед растаял. Совсем.

— Я люблю тебя, — прошептала я. — И если ты сейчас скажешь «спасибо», я тебя укушу.

— Я тоже тебя люблю, — выдохнул он. — Моя сумасшедшая попаданка.

Мы заснули в обнимку, среди руин антикварной мебели, укрытые бархатом и нежностью.

Мы не знали, что в этот момент, за окном, в темноте парка, вспыхнули два жадных глаза.

Шпион Зубова, сидевший на дереве, видел вспышку в окне Северной башни. Он видел, как защитный контур замка на секунду мигнул и погас, перегруженный эмоциональным всплеском хозяина.

Он достал из-за пазухи почтового голубя.

— Защита пала, — прошептал шпион, привязывая записку к лапке птицы. — Инквизитор уязвим. Пора.