Бабушка реагирует на правду на удивление спокойно: она, естественно, и без того была в курсе, а о нашем с Талей включении в дела догадалась и вовсе еще в сентябре, и только ждала, когда же мы наконец-то признаемся. Она, кажется, даже рада, только просит быть осторожнее и отказывается в будущем переезжать в особняк, потому что не хочет забрасывать дом, и ворчит на то, что мы не позвали ее участвовать в ремонте.

Новогоднее настроение уживается во мне с нарастающим страхом перед праздником: меня начинает волновать не только качество организации, но и то, как меня воспримут гости. В конце концов, если не считать переговоров, на которых мне пришлось отказаться от права голоса в пользу повода для введения моратория, это был мой первый официальный выход как члена семьи. Предыдущие переговоры тоже были не в счет, мне ведь было всего тринадцать.

В отличие от меня, Таля наоборот была более чем уверена в себе — в нас — полностью осознавая наше положение. Сестра вдохновленно выбирала себе наряд, и мне оставалось только позавидовать ее невозмутимости; меня от нервов уже подташнивало, и только Костя, последнее время разгуливавший по дому в новогодней шапке, волшебным образом мог меня успокоить: на удивление, мне хватало одного его присутствия рядом. Бабушка, которая, кажется, догадалась о наших отношениях и без всяких слов, то и дело шутила, что мои родители вели себя точно так же: в самом деле, дядя упоминал, что разбушевавшуюся маму из всего человечества на земле мог успокоить только папа и изредка дедушка, но тот и вовсе был отдельным видом человека.

С самого утра тридцать первого декабря мы всей семьей прибыли в особняк, чтобы проконтролировать последние приготовления к празднику. Бабушка, похвалив нас с Талей за оформление зала, сразу же убежала на кухню — командовать поварами, нанятыми специально по такому случаю. Пока я лихорадочно сверяла количество подготовленных гостевых спален с необходимым — почему-то не хватало еще трех — Таля, ни разу не имевшая дело с такой масштабной уборкой, объясняла домработнице, как правильно натирать паркет, попутно прыгая в совершенно новых узких туфлях, чтобы быстрее их разносить.

Пробегая мимо зала, я с удовлетворением отметила, что собственноручно наряженная нами огромная пятиметровая елка смотрится роскошно не только вблизи, но и издалека, а когда на ней зажжется гирлянда из золотисто-желтых лампочек, с которой мы с Костей на днях еле справились, несколько раз чуть не уронив всю конструкцию, будет и вовсе похоже на волшебство. Такие же гирлянды мы развесили и по всему залу, и даже снаружи дома: обилие огней создавало горячо любимое всеми с детства ощущение чуда.

К обеду дом успел пропахнуть мандаринами и хвоей сверху донизу: я не помнила ни один Новый год из своей жизни, но без этого запаха не могла его даже представить. Под елкой за последнюю неделю выросла целая гора подарков, завернутых в красивую новогоднюю бумагу и подписанных именами адресатов, и краем глаза я заметила, как Костя сдвигает их плотнее, чтобы освободить место для новых. Для гостей мы придумали беспроигрышную лотерею: на входе каждому полагалось вытащить номерок, а после полуночи следовало забрать из-под елки коробку с таким же номером, и мне идея казалась просто гениальной, ведь в Новый год никто не должен оставаться без подарка.

С наступлением темноты я переоделась в красное платье-комбинацию — судя по старым фото, именно в таком мама встречала тот Новый год, в который познакомилась с папой, — ярко накрасила губы и надела ее любимый комплект драгоценностей с гранатами. Если верить фотографиям, меня и правда можно было бы принять за маму в ту ночь, если бы не длина волос.

— Пять минут, пять минут, — Таля крутилась перед зеркалом и всё никак не могла выбрать между сапфирами и опалами, а я не могла понять, как у сестры хватает духа петь в такой обстановке.

Я не притрагивалась к гитаре с конца сентября: всякий раз что-то внутри останавливало, напоминая о Зое, и петь, наверное, я разучилась тогда же, но такие беззаботные со стороны сборы сестры вселяли надежду, что хоть что-то в этом мире еще осталось неизменным.

— Бой часов раздастся вскоре, — несмело подхватываю я и, кажется, даже попадаю в ноты, но слышу первый подъезжающий к дому автомобиль.

Гости постепенно прибывали, и где-то полчаса назад Таля, отчаянно краснея и волнуясь, умчалась встречать Диму и остальных ребят — они приехали вместе — а я осталась наедине с фамильным колье, чья старинная застежка никак не желала поддаваться. Я спешила, а потому на разборки с украшением ушло гораздо больше времени, чем я ожидала, а лак и вовсе содрался сразу на нескольких ногтях: пришлось перекрашивать заново, и это отняло еще порядка двадцати минут.

Я чуть не навернулась с лестницы, когда неслась с третьего этажа на первый, и одернула себя лишь в последний момент: сегодня я леди, а леди не подобает врываться в зал на полной скорости. Притормозив перед дверями, я несколько раз глубоко вдохнула, пожалела, что поблизости нет зеркала, — было бы неплохо посмотреть себе в глаза, это успокаивает, — сосчитала до трех, крепко зажмурилась, а затем распахнула глаза и сердце, улыбнулась и шагнула навстречу судьбе.

Зал встретил меня огнями гирлянд, музыкой и гулом голосов: я словно попала в какой-то другой мир, до того невероятный, что даже не верилось в его реальность. Судя по всему, гости пока еще знакомились и узнавали друг друга, но я видела сплошные новые лица. Хотелось найти брата и сестру, а еще проверить, в порядке ли бабушка, для которой мероприятие таких масштабов могло быть непростым.

Я кивала и приветливо улыбалась тем, кого уже запомнила на переговорах, но все действительно знакомые люди куда-то запропастились. Я стараюсь не переживать по этому поводу: в конце концов, что может случиться с семьей в нашем же доме? — но без глотка чего-нибудь алкогольного вряд ли смогу успокоить нервы.

Заняв руки бокалом с шампанским, я осматриваюсь еще раз. Еще при ремонте мы вдохновлялись фотографиями золотого зала Эрмитажа, и теперь, находясь здесь, безумно хотелось перенестись лет на триста назад, надеть пышное бальное платье и всю ночь протанцевать с каким-нибудь молодым и красивым незнакомцем.

— Джина? — слышится откуда-то справа. — Рад тебя видеть, — я поворачиваюсь на голос, чтобы увидеть Артема Смольянинова, нашего одноклассника. Черт, а я и забыла, что его отец — какая-то важная шишка и вполне может оказаться в списке приглашенных.

— Привет, Артем, — я мгновенно цепляю на лицо отрепетированную улыбку. — Добрый вечер, — приветствую я и его отца.

Не успевает тот даже рта раскрыть, как сзади меня весьма недвусмысленно подхватывают чьи-то руки, а я слишком нервничаю и едва сохраняю самообладание, чтобы не треснуть их обладателя по голове, прежде чем его узнаю.

— Выглядишь чудесно, — Костя целует меня в щеку, и это ощущается так, словно мы женаты уже лет десять и он делает это по нескольку раз на день.

Я моментально успокаиваюсь, поняв, кто так неожиданно нарушил мой покой, но сразу же пугаюсь еще больше: только что Жилинский, который по-прежнему работает нашим учителем английского, поцеловал меня на глазах у моего же одноклассника и своего ученика. Судя по всему, Костя не сразу заметил Смольяниновых, а теперь надо как-то выкручиваться: по вытянутому лицу Артема я чувствую, что впереди нас ждет нелегкий разговор, но сейчас он молчит, а вот его отец наконец представляется:

— Савелий Павлович Смольянинов, — и галантно целует мою руку. Если бы я не проштудировала все возможные правила этикета, то точно бы растерялась.

— Джина Александровна Снегирева, — я расплываюсь в улыбке. — Приятно познакомиться.

— Очень рад познакомиться с хозяйкой сегодняшнего вечера, — в этом утверждении я ой как не уверена: вряд ли отец Артема хорошо ко мне относится после того, как прошлой весной мы с его сыном на пару утащили из учительской классный журнал и набедокурили по полной программе.

Пока я думаю над ответом, а в моем положении несколько секунд — уже непозволительно много, Костя здоровается со Смольяниновым-старшим — они, в общем-то, хорошо знакомы как минимум благодаря школе — и самым что ни на есть наглым образом начинает меня расхваливать.