Сразу после этих слов дверь приоткрывается, и в образовавшуюся щель просовывается голова Тали.

— Так давайте сходим и узнаем, — предлагает она.

Костя пытается возразить, что можно просто позвонить медикам, и никуда ходить не придется, но сестра, которой не терпится рассмотреть офис, уже тащит нас к выходу из приемной. Я успеваю лишь кивнуть Иннокентию на прощание: вполне возможно, что, когда мы вернемся, его рабочий день будет уже окончен — и открыться новым возможностям, которые наверняка поджидали меня за пределами Костиного кабинета.

Медики работали в подвальном помещении, и за четырнадцать этажей лифт несколько раз останавливался, впуская и выпуская всё новых людей. Под их любопытными взглядами я по-прежнему чувствовала себя не очень уютно, но теперь у меня хотя бы была броня: ничто так не прибавляет уверенности, как красивое отражение в зеркале.

Костя оказался прав: допрашивать выжившего преследователя было еще нельзя, но нам пообещали, что мы можем зайти через пару часов, если дело действительно срочное; интересно, а здесь бывают другие? Мы с Талей смогли уломать парня на экскурсию по зданию, но пока что она прибавляла всё больше и больше вопросов.

— Скажи, а почему совещания проводятся не здесь, а в штаб-квартире, которая к Мурманску находится, наверное, ближе, чем к центру столицы? — вопрошала Таля.

Костя вздыхал и пытался сформулировать логичное объяснение: получалось не очень убедительно.

— Так решил ваш дядя, — сдается он. — Он считает, что так безопаснее, — подумав, парень добавляет: — Ну, было бы слишком очевидно проводить совещания здесь.

— Если дядя что-то решил, то значит, дедушки к тому времени уже не было в живых, — я улыбаюсь, не скрывая ехидства. Мысли невольно несутся дальше, складываясь в цепочку. — Он не так часто бывает на совещаниях, чтобы ему действительно было важно место их проведения, — задумчиво произношу я, — если бы он просто хотел выпендриться, выбрал бы что-то получше, ведь так?

— Значит, либо он не хочет, чтобы люди собирались здесь, — подхватывает Таля, — либо штаб-квартира важна ему чем-то еще.

Мы идем по первому этажу, самому людному, и Костя старается говорить тише, чтобы никто случайно не подслушал, хотя шум голосов вокруг и так заглушает абсолютно всё.

— Штаб-квартира была обустроена после того, как… — он запинается, — в начале февраля, в общем, — я знаю, что он хотел сказать. Дядя перенес совещания в другое место после гибели моих родителей. — Игорь Львович не объяснял причин, но думаю, это и правда было сделано в целях безопасности, — мягко продолжает парень. — Раньше здание тоже было в собственности семьи, но на моей памяти никогда не использовалось.

— Допустим, — соглашаюсь я к Костиному облегчению. — Потом посмотрим, что с этим делать дальше, — мне сложно бороться с понемногу подступающей злостью, хоть я и знаю, что уж кто-то, а Костя точно больше не пытается ничего от меня скрыть; более того, он почти с самого начала хотел рассказать мне правду. Тем не менее, эмоции от того, как дядя всё запустил и запутал, были достаточно сильными, чтобы рано или поздно одержать верх, но я сдерживалась как могла: в конце концов, ни Костя, ни тем более Таля ни в чем не виноваты.

Жилинский уже рассказал нам, какой отдел офиса за что отвечает и где расположен каждый из них; настала очередь личных кабинетов, которые были здесь у всех членов семьи. Правда, мы не успели даже добраться до них: Косте поступил звонок от медиков, и мы пулей бросились вниз.

Наемник, имени которого мы еще не знали — да и имело ли оно значение? — был, скорее всего, напичкан обезболивающими, поскольку казался более чем спокойным. Он лежал на кушетке и смотрел в потолок безразличным взглядом, однако повернул голову в сторону двери, стоило нам зайти внутрь. Не успели мы поздороваться, как мужчина сразу же заявил:

— Я всё равно ничего вам не расскажу.

Поддавшись внезапному порыву, я подошла к кушетке вплотную и присела на корточки; на каблуках это получилось даже изящно.

— Вы уверены?

Наемник перевел глаза на меня.

— Я убил бы вас всех, не моргнув и глазом, а вы приближаетесь ко мне, как ни в чем не бывало, — за эту минуту его голос, кажется, охрип еще сильнее. — Это я должен спросить, уверены ли вы.

— А мы убили ваших коллег и чуть не прикончили вас, так что удивляться тут нечему, — я стараюсь улыбнуться. Если расположить его к себе, может, что-нибудь и узнаем.

— И убьете меня, как только услышите всё, что хотели, — мужчина ухмыляется. — Чем дольше я молчу, тем дольше вы сохраняете мне жизнь.

Я стараюсь подавить нервный смешок: оказывается, вести подобные разговоры безумно страшно.

— Ну почему же, — улыбка наконец получается искренней, — я уверена, есть и другие варианты. Да, мы не задумываясь убили бы вас несколько часов назад, но сделали бы это лишь чтобы защититься и не быть застреленными самим. Теперь я не вижу никакой необходимости причинять вам вред, — я говорю серьезно, но, ведомая непонятным инстинктом, пару раз хлопаю ресницами в надежде, что еще не забыла, как это делается.

— Я и так нарушил инструкцию, когда позволил взять себя в плен, — наемник снова устремляет взгляд в потолок. — Но справедливости ради, на тот момент я был практически без сознания, — задумчиво добавляет он.

Черт возьми, да почему я ничего нормально не умею?

— Жаль, что вы воспринимаете это в таком ключе, — с грустью отмечаю я. — Мы надеемся на честное сотрудничество и не имеем дурных намерений.

— Вы еще очень молоды и многого не знаете, — как же верно он подметил, — ничто не мешает мне запудрить вам мозги. Но я не хочу ни врать, ни становиться предателем, — несмотря на то, что он смотрит мне прямо в глаза, я затрудняюсь определить, совпадают ли его слова с действительностью. Сложно верить человеку, который готов убить тебя при первой же возможности, но других вариантов у нас, кажется, нет; если так подумать, мы ведь точно такие же.

— Я верю вам, — я и сама не знаю, честна ли в данный момент. — Но и вы должны понимать, что в таком случае наши с вами шансы на сотрудничество стремятся к нулю.

Мужчина выдавливает из себя кривую улыбку.

— Их не было с самого начала, — он вновь отворачивается, — нам было поручено забрать…

Продолжения фразы никто не слышит за надрывным кашлем. Где-то в глубине мелькает ошеломляющая радость от осознания, что у меня получилось, и вот-вот наемник всё-таки расскажет, что именно и кому от нас понадобилось. Осталось только подождать совсем чуть-чуть, всего несколько секунд; максимум — минуту, но предвкушение правды подозрительно быстро сменяется чувством, что что-то идет не так.

Он не перестает кашлять, и я вскакиваю на ноги, чтобы хоть как-то помочь, хотя бы постучать по спине или что там обычно делают в таких случаях, но именно тогда замечаю кровь на губах наемника. Костя, в считанные секунды раздобывший где-то стакан воды, в нерешительности застывает рядом со мной, а затем бросается звать на помощь.

Кашель стихает примерно тогда же, когда в помещение врываются медики. Мужчина не двигается, и я думаю, что, скорее всего, уже не дышит, но что-то внутри упорно отказывается в это верить: он ведь так и не договорил. Эта смерть казалась до ужаса неправильной, ведь просто так человек не плюется кровью во все стороны. Что могло случиться? Нам ведь сказали, что его жизни ничего не угрожает, да и он сам говорил достаточно спокойно и вовсе не производил впечатление умирающего.

— Эффектное самоубийство, — бормочет Костя себе под нос.

Мозг отказывается понимать услышанное: какое это, к черту, самоубийство, если наемник абсолютно ничего с собой не делал? Да, со стороны это выглядит странно, но мало ли что?

— Может, он чем-то болел или у него аллергия на какие-нибудь лекарства? — неуверенно предполагаю я.

— Исключено, — мрачно бросает парень, — медики бы поняли это раньше. Он отравился.

— Чем? — совершенно не соображая, спрашиваю я.

— Ядом, — как остроумно; понятно ведь, что не сладкой ватой. У меня на лице, наверное, написано всё, что я хочу сейчас сказать, поэтому Костя, не дожидаясь вопросов, сразу объясняет: — Он прятал капсулу за зубами, а при обыске никто не додумался заглядывать ему в рот, — парень с глухим рыком саданул по стене, и даже мне стало не по себе. — Не офис, а богадельня какая-то, — он с досадой сплевывает себе под ноги.