— Может, вечером? — ласково смотрю на парня. — В конце концов, пока что нам не дадут поговорить спокойно.

— Нет, сейчас, — упрямо произносит он. — Ты сестра моего лучшего друга, и у нас вообще ничего не должно было быть. Но, — Костя поднимает на меня затуманенно-пьяный взгляд, — кажется, я люблю тебя, — добавляет тихо.

— Кажется, я тоже, — почти что шепотом. — Особенно, когда не ревнуешь на пустом месте и не придумываешь херню, — бурчу себе под нос, но парень слышит.

— Прости, я дурак, — я вижу на его лице грустную улыбку. — Мне тогда совсем сорвало крышу от того, что ты всё время так близко, но я даже смотреть на тебя не имею права.

Нервно сглатываю, предчувствуя что-то нехорошее.

— Мне казалось, что между нами стало всё предельно ясно еще в клубе?

— Просто в клубе в тот момент не было Ника, — выплевывает Костя.

Он хочет сказать что-то еще, но мне больше и не нужно: я и так прекрасно всё поняла. Ладно, с Ником я еще разберусь: в конце концов, это мой брат, и я имею полное право надрать ему зад за такие вмешательства в мое личное; самое, блять, личное, что было у меня за всю жизнь. Но, зная характер братца, вполне можно было ожидать встретить его на кухне с дробовиком, и сейчас мне оставалось лишь устало тереть виски в поисках решения, которое всех устроит.

Я не сразу замечаю, как Костя подходит ко мне сзади, но чувствую мужские руки на своей талии и невольно расслабляюсь. Он обнимает так крепко, что еще немного — и не избежать переломов, но бесконечно уютно и тепло, да и сам он весь большой и сильный, что хочется прижаться прямо до смерти.

— Я разберусь, обещаю, — он зарывается носом в мои волосы.

— Лучше я сама, — прижимаюсь щекой к его груди. — Мы ведь родственники, всё равно помиримся, а вам двоим мало ли что в голову стукнет, — в Костиных объятиях так и тянет раствориться.

— Я разберусь, — повторяет настойчиво. — Странно, но именно ты принесла мне смысл, — его голос такой мягкий и уверенный одновременно, что хочется слушать и слушать.

— Смысл чего?

— Всего, наверное, — я даже затылком чувствую, как парень улыбается. — Всё будет хорошо, — шепчет он, и в это безумно хочется верить.

Выйти из комнаты всё же приходится, и первым делом я намерена найти Талю в поисках ответов, но для начала — вдоволь наобниматься с Бродягой, который, кажется, еще больше подрос за это время, и, как и я, безумно скучал. Зарывание братца в могилу подождет, тем более, что Костя решил поговорить с ним сам; наверное, он прав, и эти двое поймут друг друга лучше, чем лицо Ника — чугунную сковороду. Желудок снова требовал пищи, и я, напав на холодильник, не глядя хватаю что-то с полки — это оказывается домашней пиццей — и начинаю жевать на ходу, напрочь забыв про микроволновку: мне и холодное вкусно, а времени на разогревание всё равно нет.

Сестры не оказывается ни в ее комнате, ни на кухне, но я вижу на коврике белые кеды: она дома. Вздохнув, откапываю в груде обуви на черном ходу старенькие, если не сказать старинные, домашние балетки и выбираюсь во двор. Меня сразу же обдает октябрьским холодом, и я жалею, что не накинула на плечи куртку или хотя бы теплую кофту. Возле сарая натыкаюсь на Ника, и мне стоит огромных усилий промолчать: внутри сама собой поднимается ярость. Злая как черт, я разворачиваюсь в обратную сторону и ухожу искать Талю в другом месте.

— Джина? — сестра нашлась за собиранием поздних яблок. — Я думала, ты спишь.

— В гробу отосплюсь, надо поговорить.

— Что случилось? — обеспокоенно спрашивает Таля, вглядываясь в мое лицо. — На разъяренного буйвола ты сейчас похожа больше, чем на человека.

Я сплевываю под ноги, а затем, сорвав с дерева яблоко, начинаю увлеченно его кусать, чтобы хоть как-то снять стресс.

— Ник, — я вгрызаюсь в несчастный фрукт так, словно это глотка злейшего врага, а может быть, даже старшего брата.

— И что на этот раз он натворил?

— Он против наших отношений с Костей, — метким броском отправляю огрызок в овраг. — Кстати об этом, мы всё выяснили и теперь вместе, — обгладывая уже второе яблоко, замечаю удивленный взгляд сестры. — Ну, то есть совсем.

— То есть, нормальная человеческая пара? — уточнила Таля, не веря своим ушам.

Я просияла.

— Да! — а затем запустила в сторону оврага следующий огрызок. — Но вообще я не об этом хотела. Можешь хотя бы вкратце рассказать, что произошло за то время, пока меня не было? Где бабушка? Как меня нашли? — чтобы ускорить процесс, я стала помогать подруге в сборе антоновки.

Всё оказалось хоть и несколько запутанно, но вполне логично. Бабушке Ник подарил путевку в санаторий куда-то на юг, на целый месяц, чтобы не беспокоиться в это время хотя бы о ней. На время ее отсутствия наш дом негласно стал чем-то наподобие штаб-квартиры, поскольку оказался для этой цели гораздо удобнее, чем то место, куда мы ездили на совещания. Даже сейчас дом был полон людей, просто на своем пути я их не встретила, чему на самом деле была несказанно рада.

Таля каким-то чудом умудрялась следить за домом, вникать в курс дела, ухаживать за моим Бродягой, да и вообще быть везде и сразу. Как сестра не забывала при этом еще и ходить в школу, я искренне не понимала, но они с Ником, — я снова сплюнула, услышав его имя, — мастерски запудрили всем мозги враньем о том, что я болею ветрянкой, и никто даже не пытался меня навестить.

Как только Таля с Димой выбрались из Елисеевского дома, то сразу обратились за помощью, чтобы вытащить нас с Зоей. Оказалось слишком поздно, а наши маячки не подавали никакого сигнала: никто уже не исключал мысли, что мы давно мертвы, но нас продолжали искать всеми доступными способами, хоть в основном и не среди живых. Когда Костя очнулся, от него всеми силами скрывали правду, чтобы он не натворил глупостей по своему обыкновению.

Сигнал с моего маячка запеленговали абсолютно случайно: он просто появился вдруг, хоть и ненадолго, а жучок, пусть и с перебоями, передал несколько фраз моим голосом. Это было сегодня — кто бы мог подумать, еще только сегодня — утром. Я вспомнила: тогда Елисеев снова ни свет ни заря выдернул меня на прогулку по саду. Это он считал обязательным, поскольку доктор убедил его, что мне нужно много находиться на свежем воздухе. Елисееву позвонили, и он отошел буквально на минуту, а я заблудилась, спросонья забрела в какой-то гараж, а потом, когда меня обнаружили, от неожиданности выронила стакан с каким-то жутко полезным и очень витаминным напитком, который тоже рекомендовал врач.

Собственно, жидкость развернулась прямо на какой-то прибор, который почти сразу же заискрил и стал издавать шипящие звуки. Елисеев ужасно разозлился и немедленно отправил меня обратно в подвал; по пути к месту моего заключения он несколько раз успел разозлиться и подобреть снова, но сути дела это не меняло. Меня поразила внезапная догадка, и я бы, наверное, умерла, если бы тут же ее не озвучила.

— Таля, — я посмотрела на подругу страшными глазами. — Примерно тогда, когда появился сигнал, я развернула стакан с напитком на какой-то прибор, и он сломался: по крайней мере, мне так показалось. Как думаешь, чисто в теории это могла быть глушилка?

— Не знаю, — задумчиво протянула сестра, — но вполне может быть, это всё объяснило бы.

— Господи, — судорожный вздох, — как же удачно всё совпало.

Таля схватила меня за руку.

— Надо срочно собрать всех и рассказать.

— Позже, — я помотала головой. — Это разговор для вечерних посиделок с чашкой чая, а на повестке дня есть вещи и поважнее: в конце концов, эти две недели я тоже времени зря не теряла. Помнишь бабушкину шкатулку с украшениями? Она срочно мне нужна.

— Хорошо, только, — сестра замялась, — в бабушкиной комнате я положила Диму, и сейчас лучше его не тревожить, наверное.

По смущенному взгляду подруги я догадалась, что за месяц она так и не смогла выкинуть этого парня из головы. Может, оно и к лучшему, а может… Да черт знает, если честно: я со своими чувствами к Косте разбиралась почти полгода, так что я точно не эксперт в этих делах.