— Малышка…

Я качаю головой, зарываясь пальцами в черную шерсть Шэдоу.

— Я знаю. Глупо вообще это рассматривать. И потом, то, что она сказала о преподавании балета… не знаю. Мне это не понравилось.

Он обнимает меня за шею сзади и мягко сжимает.

— Мне нравится, что ты хочешь знать мое мнение, Мэдди. И мне приятно, что я могу тебе помочь, потому что именно этого я и хочу.

Чем больше проходит времени, тем сильнее я убеждаюсь, что этот мужчина не может быть настоящим.

Может, поэтому ты так и думаешь — потому что он мужчина, а не какой-то мальчишка.

Может, мужчины и должны так относиться к своим женщинам.

Не то чтобы я была его женщиной. Скорее… партнершей по оргазмам.

Да. Наверное, так.

— Ты хочешь понять, выдержит ли твоя лодыжка возвращение в профессиональный балет прямо сейчас, — произносит он, видя меня насквозь.

Я лишь пожимаю плечами.

— Я знаю, что нет, и… — еще один вздох. — Не могу поверить, что вообще это говорю, но встреча с Сюзанной была как пощечина. Весь вечер у меня было ощущение, что люди не такие искренние, какими хотят казаться, а потом она сказала это. Это звучало элитарно, понимаешь? И я не уверена, что хочу работать с людьми с такими ценностями — будь то Балет Норкастла или нет.

Его пальцы находят короткие волоски у меня на затылке.

— Ты разлюбила свою мечту?

Он массирует мне голову, и это спокойствие, которое он мне дает, рушит стены — те самые, которые я даже не замечала. Стены, готовые… к чему? Защитить меня от жесткой реальности того, что я думала, будто знаю, чего хочу, а оказалось — не все так сладко, как кажется.

— Может, я слишком остро реагирую, — вслух размышляю я, моргая, словно пытаясь разогнать туман в голове. — Нельзя же судить целую институцию по паре людей и одному неудачному впечатлению.

Он продолжает массировать мне голову, и только это удерживает мою тревогу в узде.

— Но ты сказала, что люди казались неискренними?

Усталый вздох срывается с моих губ.

— Не знаю. Я подслушала, как какие-то девушки сплетничали о третьей, а потом видела, как они все вместе смеются, будто лучшие подруги. И история с Сюзанной тоже… я просто… не знаю.

Я прекрасно понимаю, что делаю. В глубине души я отчетливо осознаю, что тяну время.

Потому что что, если эта мечта — моя главная цель последних десяти лет — мне больше не подходит? И не потому, что я физически не способна танцевать, а потому, что я наконец сняла розовые очки.

Что-то теплое и успокаивающее касается моего виска, и я понимаю, что это его губы.

— Ты могла бы поговорить с Кайлом и спросить, какие там люди, — предлагает он, и его голос так же успокаивает, как и прикосновение губ к моей коже. — Просто чтобы услышать второе мнение от человека, который там работает.

Идея неплохая, но…

— А если он подтвердит мои подозрения? — я сглатываю ком в горле.

Джеймс — этот огромный мужчина, который в одну секунду может успокоить мое сердце, а в следующую — поджечь его, — обнимает меня своей сильной рукой и прижимает к теплой груди.

— Тогда у тебя появится возможность создать новую мечту.

Секунды тянутся, затем минуты. За окном усиливается дождь. Шэдоу давно перебралась к своему брату и свернулась клубком рядом с ним, не подозревая о буре, которая бушует не только снаружи, но и у меня в голове.

Годами я жила в страхе, боясь дня, когда все, что я для себя построила, рухнет. И этот день настал.

Мой худший кошмар — потерять карьеру мечты еще до того, как она началась, — сбылся. Но я все еще жива. Я все еще держусь. И это должно что-то значить.

Что бы ты ни решила делать дальше, все равно потерпишь неудачу. Так всегда бывает в твоей жизни.

Я закрываю глаза, пытаясь заставить голос моей бывшей психотерапевтки исчезнуть, освободить меня от ее оков.

Прошло почти четыре года, а семя сомнений и презрения к себе проросло в огромное дерево, и я не могу вырвать его с корнем.

Не могу.

Не могу.

✽✽✽

Джеймс

Мэдди расстроена, и я понимаю почему. Единственное, чего я не могу понять, — почему ее боль ощущается так, будто у меня вырвали сердце из груди.

Почти полчаса я просто смотрю в стену перед собой, прижимая ее спиной к своей груди, удерживая рядом. Я жду, когда она успокоится, но время идет, а дыхание так и не выравнивается.

Я тянусь к ее руке, кладу ладонь ей на живот.

— Эй, — шепчу ей на ухо, сжимая ее непривычно холодные пальцы. — Хочешь рассказать, что случилось?

Следующие ее слова разбивают мне сердце.

— Нет, все нормально. Ты не подписывался на все это.

— Я подписался на тебя, Мэдди. Целиком и полностью.

Я почти говорю: я хочу все. Но не говорю.

Потому что что это вообще значит?

Она пожимает плечами.

— Мы же просто трах…

— Если ты скажешь, что мы просто трах-друзья, я отшлепаю твою задницу так, что она станет ярко-красной.

— Не угрожай мне хорошим временем.

Я тяжело вздыхаю.

— Я просто хочу, чтобы ты сказала, что происходит, чтобы я мог тебе помочь.

Некоторое время она молчит, никак не реагирует. Потом резко высвобождается из моих рук и меняет позу на диване, поворачиваясь ко мне лицом.

Когда наши взгляды встречаются, я вижу в этих красивых ореховых глазах кипящую злость, которую они так плохо умеют скрывать.

— Хочешь знать, что не так? — спрашивает она таким взвинченным голосом, что я понимаю: вопрос риторический. Я молчу, и она продолжает. — Терапевт, которая должна была помочь мне с психическим здоровьем, вместо этого его разрушила. И теперь, даже спустя столько лет, я не могу выбросить ее чертов голос из головы. Она твердит, что я разрушу все хорошее в своей жизни, потому что я слишком эгоистична, чтобы быть хорошей дочерью, хорошей сестрой и хорошей подругой.

Я тянусь, чтобы стереть слезы, которые уже свободно катятся по ее щекам, но она отстраняется.

— Дай мне поплакать, — ее голос ломается. — Мне нужно поплакать.

Я киваю.

— Хорошо, милая. Я рядом, когда будешь готова продолжить.

Она будто меня не слышит. Будто ее здесь вообще нет — по крайней мере, мыслями. Она почти не моргает, глядя пустым взглядом куда-то мне за плечо.

Минуты идут, слов нет, и я жду. Сижу рядом, терпеливо, сколько бы ни понадобилось, хоть вечно, пока она не бормочет:

— Она разрушила мою жизнь.

Внутри у меня поднимается что-то темное и мерзкое.

— То, что она сделала, — это полный пиздец, но твоя жизнь далеко не разрушена, Мэдди. Ты полностью контролируешь ее.

— Не ощущается так, — она качает головой, и перед этим с ее губ срывается тяжелый вздох, показывающий, насколько она устала. Насколько сломлена.

А этого я не приму.

— Мэдди. Посмотри на меня.

Когда она поднимает глаза, я удерживаю ее взгляд и надеюсь, что она чувствует правду, ту решимость, что звучит в моем голосе. Это все, что я могу ей дать.

— Я знаю, ты устала, малышка, я знаю. Но если ты хочешь что-то с этим сделать, если хочешь подать на нее жалобу, я помогу тебе. Я обещаю быть рядом на каждом этапе, хорошо? Просто скажи.

На мгновение мне кажется, что она всерьез это обдумывает, но потом она спрашивает:

— И какой в этом смысл? Жалоба не исправит то, что она сделала с моей головой.

— Я знаю.

Когда я снова беру ее за руку, в этот раз она не отстраняется. Я переплетаю ее маленькие пальцы со своими и говорю:

— Но если она до сих пор работает, возможно, она делает то же самое с другими пациентами. Ты не хочешь это остановить? Или хотя бы попытаться?

Похоже, это убеждает ее немного сильнее.

— Мне просто нужно подать жалобу? — спрашивает она таким тихим голосом, что у меня внутри все рвется.

— Потом комиссия по лицензированию проведет расследование и решит, какое наказание назначить. Или отпустит ее, если вины не найдут. Это может занять много времени, но я рядом, если ты захочешь этим заняться. На каждом шаге, Мэдди. Я никуда не уйду.