— Можно спросить, они до сих пор вместе? — Я тут же добавляю: — Ты не обязан отвечать. Мы можем перестать говорить об этом.

— Я не общаюсь с братом, хотя он уже какое-то время пишет мне, но родители иногда рассказывают новости. Насколько я знаю, он работал в каком-то маркетинговом агентстве в центре, но это было много лет назад. Они были вместе и жили в Норкасле. — Он проводит рукой по волосам, потом смотрит мне в глаза; в них вспыхивает решимость — не боль. — Но я хочу об этом поговорить, Мэдди. Мне нужно это сделать, потому что я устал позволять прошлому связывать мне руки за спиной. Я не хочу, чтобы обида и боль управляли мной.

Я сжимаю его руку, надеясь без слов передать, как я им горжусь. Но на всякий случай говорю:

— Спасибо, что рассказал мне. — Я касаюсь губами его костяшек, почти невесомо. — Я даже не могу представить, насколько преданным ты себя чувствовал, но, если это хоть немного утешит, они тебя не заслуживали, Джеймс. Ни один из них.

Он глубоко выдыхает.

— Не думаю, что когда-нибудь смогу его простить.

— И это нормально.

— Он мой брат, — замечает он, будто этим все объясняется.

— А ты — его. Но он все равно сделал то, что сделал с тобой. Он не думал о последствиях своих поступков, так почему ты должен проявлять великодушие? Он хоть раз извинился?

— Нет. И, думаю, никогда не извинится.

Мои мысли неизбежно уходят к отцу и к тому, как мало сочувствия я к нему испытываю. Если бы он умолял о прощении, если бы пообещал стать лучше — задумалась бы я вообще?

Я понял, что был плохим отцом, но обещаю, что готов стать тем отцом, которого ты заслуживаешь.

Его слова на парковке до сих пор преследуют меня. Семнадцать лет мой отец не был тем человеком, который был мне нужен. То, что сейчас он, возможно, готов, не стирает ошибок и травм прошлого, и за это я никогда не смогу простить или забыть то, что он сделал. Он этого не заслуживает.

И у меня есть ощущение, что брат Джеймса — из той же категории.

— Но он хочет поговорить, — говорит он тем самым глубоким голосом, который я так люблю слушать. Сейчас он звучит опустошенно. — Он пишет мне уже несколько месяцев. Я не отвечал.

— Ты хочешь поговорить с ним?

— Нет. — Его ответ резкий, холодный. — Мне нечего ему сказать. Тогда он был куском дерьма и сейчас остался им.

— В детстве вы тоже не ладили?

Он качает головой.

— Он на пару лет старше меня, так что считал, что именно он должен быть большим и сильным. Но половое созревание у нас началось примерно в одно время, и в итоге я оказался больше и сильнее, — объясняет он. — Если это звучит как тщеславная чушь, то потому, что так и есть, но для него это было важно. Когда я начал играть в футбол, он вдруг решил, что хочет быть бейсболистом, но у него не хватило таланта.

— Потому что у него не было к этому любви? — предполагаю я вслух.

— Конечно, не было. Он делал это только ради соперничества со мной, но не был настолько глуп, чтобы выбрать тот же вид спорта. Это лишь доказало бы, насколько я лучше, а он этого не хотел. Он всегда мне завидовал, хотя я ему ничего не сделал. Так что можешь представить, как он обрадовался, когда я получил травму и потерял шанс попасть в НФЛ.

Злость вскипает в груди. Как можно так относиться к брату, к собственной крови?

Тебе ли не знать.

Верно. Похоже, не только отцы умеют быть полными ублюдками.

— Но то, что у меня не сложилась футбольная карьера, не означало, что он вдруг станет легендой бейсбола, так что, полагаю, он переспал с моей бывшей, чтобы нанести настоящий удар. — Он заканчивает и делает еще один глоток. Кружка пустая, но заказывать новую он не спешит.

Я целую его в плечо.

— Он тебя не заслуживает. И она тоже. Не прощать его и не хотеть видеть снова не делает тебя плохим человеком, даже если речь о семье.

Его плотное горло сглатывает.

— Я знаю, но…

— Ты считаешь, что то, что я не прощаю своего отца, делает меня плохим человеком?

Его ответ мгновенный:

— Конечно, нет.

— Тогда почему непрощение брата должно делать тебя плохим? Это одно и то же. Они причинили нам боль и так и не раскаялись.

Некоторое время Джеймс молчит. Я понимаю, что он не ушел слишком далеко в свои мысли, лишь потому, что его большой палец начинает мягко, медленно водить круги по моей руке.

А потом я чувствую это — поцелуй в висок, затем его лицо зарывается мне в шею.

— Ты приносишь мне столько покоя, Мэдди, — шепчет он мне в кожу. От прикосновения его губ к моей шее внутри все вспыхивает. — Больше, чем ты когда-либо узнаешь. Спасибо, что всегда находишь нужные слова и не боишься их говорить.

Мое сердце подпрыгивает. И по какой-то причине, которую я до сих пор не понимаю, мой голос звучит шепотом, когда я отвечаю:

— Ты тоже приносишь мне покой.

— Да?

Я киваю, мои губы находят его в коротком, нежном поцелуе. И если у него есть сомнения в моих чувствах к нему, сегодня ночью я ему это покажу.

✽✽✽

Почти полночь, когда мы возвращаемся в домик после игры в дартс — я так смеялась, что у меня разболелся живот, потому что Джеймс, как бы ни уверял, что это не так, играет в него по-настоящему жалко. Но я бы ему этого никогда не сказала.

Он исчезает в ванной, как только мы заходим в комнату, а я выхожу на частную террасу и сажусь, глядя на лес и горы. Я слышу, как включается вода, и плотнее запахиваю куртку. Ночной воздух холодный, но еще не морозный, и я с радостью принимаю темноту и одиночество этого мгновения.

Завтра мы уезжаем, а я уже скучаю по этому месту.

Пока я жду, когда Джеймс вернется, в голову снова лезет наш разговор о его брате и бывшей девушке. Как у двух людей могут быть настолько гнилые сердца, я, наверное, никогда не пойму. В конце концов, прошло семнадцать лет, а я все еще не понимаю, почему мой отец поступил именно так.

Я восхищаюсь Джеймсом за то, что он смог пойти дальше, даже если ему до сих пор больно вспоминать о том, что они сделали. Такая боль не всегда проходит — ты просто учишься с ней жить. Но то, что он смог двигаться вперед и заняться чем-то по-настоящему значимым, дает мне надежду и для себя.

Чуть больше чем через пять минут в коридоре открывается дверь ванной, и я чувствую его раньше, чем вижу. Его руки обхватывают мою талию, небритая щека трется о мою, пока я не начинаю отбиваться.

— Перестань, — визжу я, смеясь. — Ты меня царапаешь.

— В других местах ты не жалуешься, когда я тебя царапаю.

Я шлепаю его по руке, и он смеется.

— Что ты тут делаешь?

— Просто наслаждаюсь видом.

Он скептически приподнимает бровь.

— Ты вообще понимаешь, что тут темно хоть глаз выколи?

Я пожимаю плечами, и он снова обнимает меня.

— В этом и есть часть красоты.

Я не собираюсь звучать как какой-нибудь вдохновляющий гуру, но понимаю, что это правда. Мне всегда было спокойно в тени, потому что здесь мне нечего доказывать и некому разочаровывать.

Его губы прижимаются к моей щеке, и я таю, прижимаясь к нему.

— Я набрал тебе ванну.

У меня замирает сердце.

— Ты сделал это?

— Угу. Пойдем внутрь. Не хочу, чтобы ты простудилась.

Его забота согревает меня сильнее любой горячей ванны, но я ему этого не говорю. Вместо этого молча иду в ванную и замираю, увидев, что он устроил.

Джеймс не просто набрал для меня горячую ванну — он расставил по всей комнате свечи и сделал так, чтобы в воде было ровно столько пены, сколько нужно. Когда я оборачиваюсь к нему с открытым сердцем, понимаю, что перед глазами все расплывается.

— Эй, — его голос успокаивает, а прикосновение приятно, когда он осторожно вытирает слезы, которых я даже не замечала. — Не плачь, малышка. Почему ты плачешь?

— Я не знаю, — у меня вырывается смешок, и я качаю головой. — Ты меня не расстроил. Это просто… Вау. Просто… спасибо.

— Ты заслуживаешь этого и даже большего, — говорит он уже серьезно, и я невольно киваю. — Я оставлю тебя одну, хорошо? Позови меня, если что-нибудь понадобится. Я буду в спальне.