— Розалин, — говорит она. — Шла мимо нас с подносом, когда Мастер шептал Касу. Под салфеткой у неё блеснуло. Я решила — ложка.

— Ложки Рози кладёт на салфетку, — говорю я. — Под салфетку она кладёт хлеб.

Розалин я ищу до полудня. Кухарки пожимают плечами. В бельевой пусто. На лестнице северной башни сидит кошка и вылизывает лапу.

В полдень Розалин приходит сама. В руках у неё кувшин, глаза красные, подол мокрый до колен.

— Вода, госпожа, — говорит она и ставит кувшин на стол.

— Где гребень, Рози?

Губы у неё белеют. Она смотрит на кувшин.

— Воду я сегодня с утра носила в южное крыло, госпожа, — шепчет она. — Мне велели. Я несла и плакала, и половину расплескала на подол.

Южное крыло. Покои Хранительницы.

— Кто велел? — спрашиваю я.

— Вода… — Розалин всхлипывает. — Вода сегодня ледяная, госпожа.

Я беру её руки в свои. Пальцы у неё мокрые, кольца на запястьях звякают.

— Хватит, — говорю я. — Я поняла.

Розалин плачет беззвучно, одними плечами. Потом высвобождает руки и уходит.

— Морвен слышала всё, что Дэвиан шептал Касу, — говорю я Клео. — И про полночь у Чаши, и про колонны.

Клео смотрит на мокрые следы на полу.

— Значит, к полуночи она будет готова, — говорит она.

Под рёбрами у меня стучит второе сердце. Далеко, на юге. Оно бьётся тяжело, и под ключицей у меня ноет его холод.

«Гребень у Морвен», — говорю я ему. «Она слышала про полночь и про колонны».

Он долго молчит. Потом отвечает:

«Слышу. Мятежники стоят на нашем берегу и ждут. Король держит меня здесь». После паузы он добавляет: «Я вернусь».

После полудня приходит Каспиан, в чёрном с серебром, волосы забраны в хвост. Он не улыбается.

— Я пойду в зал Совета до заката, — говорит он. — Встану за колоннами раньше, чем погасят огни.

— Она знает про колонны.

— Тогда она увидит меня там. — Каспиан пожимает плечом. — Свидетель, которого видят, всё равно свидетель.

Он смотрит на мокрые следы у стола.

— Розалин была здесь?

— Утром она носила воду в южное крыло, — говорю я. — Ей велели.

Каспиан застывает, лицо у него белеет. Он поворачивается и бьёт кулаком в косяк, и с костяшек течёт кровь.

— Южное крыло, — повторяет он.

— Ночью, Кас. Ночью ты спросишь её сам.

Он кивает и уходит, не вытерев руку.

Ближе к закату приходит Шайра, одна, без Морриса. Она садится на пол у двери, спиной к косяку, кладёт чёрный клинок на колени и молчит.

Я сажусь перед ней на корточки.

— Сегодня здесь опасно, — говорю я. — Тебе лучше уйти вниз.

Шайра качает головой. Вуаль шевелится от её дыхания.

— Я пришла посмотреть на вашу Слезу, — шепчет она.

Имя у меня на языке. Я его глотаю и встаю.

Клео помогает мне надеть белое платье. Подол подшит: Розалин успела. Осколок я перекладываю в левый рукав, под узкую манжету, к запястью. Рукава остаются серебряными — я из упрямства не даю им потемнеть.

На закате над Двором бьют колокола.

По галереям идут слуги с колпачками на длинных шестах и гасят лампы, одну за другой. Клео задувает свечу на столе. Огонь в камине она заливает водой из кувшина Розалин. Пар шипит, и Двор уходит в темноту.

В самую долгую ночь Зима гасит огни и ждёт рассвета в темноте. Так велит обычай.

Я поднимаю ладонь к лицу. Ладони я не вижу.

Клео видит в темноте. У двери шорох: Клео встаёт. Шайра молчит, но её плечо касается моего: в темноте она пересела ко мне.

«Говори со мной», — прошу я Дэвиана. «Здесь темно».

«Здесь тоже. Мятежники жгут факелы и стоят». Под ключицей у меня колет его иней. «Ты в платье?»

«В белом. Тебе бы понравилось».

Он меня слышит через связь. Я его тоже: холод, ветер, конскую шею под ладонью. Мы держимся друг за друга через половину Зимы.

В темноте время тянется, и часы сливаются.

В коридоре звучат лёгкие шаги и останавливаются у нашей двери.

Потом бьёт металл. Дверь вздрагивает от ударов, металл звенит о металл, и дерево трещит в косяке.

— Гвозди вбивают, — шипит Клео. — В косяк.

Две тени, которые со дня возвращения живут у моих щиколоток, вздрагивают и прижимаются к ногам. Потом гаснут. Я их больше не чувствую.

— Железо, — говорит Клео.

Через связь от Дэвиана приходит рывок: он тоже потерял эти тени.

Удары стихают, и наступает короткая тишина.

Потом бьют в саму дверь. Бронзовый засов держится, держится и вылетает из гнезда, и дверь бьёт в стену.

— Сосуд, — говорит из темноты сухой голос. Я знаю его с первого Совета. — Чаша ждёт.

Клео беззвучно уходит от меня в темноту. Потом звуки возвращаются: звякают клинки, кто-то хрипит, падает тело.

— Милорд, — певуче говорит кто-то с южным выговором. Так говорил Аэлир. — Женщина справа.

Плечо Шайры только что касалось моего. Я протягиваю руку. Пусто.

Чужие руки хватают меня за плечи. Перчатки у них жёсткие. Я выдёргиваю осколок из-под манжеты.

Ледяные пальцы смыкаются у меня на запястье. Я знаю эту хватку. На первом Совете эти пальцы держали мою руку над Чашей, пока лунный нож резал мне палец.

Я бью осколком вслепую, сверху вниз, туда, где у этой хватки рука. Осколок рвёт ткань, входит в кожу и идёт вдоль предплечья. Вариус шипит. На пальцы мне брызжет тёплое.

Это правая рука, та самая, что держала нож.

Хватку он не разжимает.

— Мастер Теней осквернит обряд, — говорит Вариус мне в лицо. Голос у него ровный, и кровь капает с его руки мне на запястье. — Провести его правильно могу только я.

— Кто тебе это сказал?

— Хранительница.

— Она лила их кровь в Слезу! Девяносто одну! Спроси её, чья рука…

Перчатка зажимает мне рот.

— Фэйри не лгут, сосуд, — говорит Вариус. — Ты в платье. Хорошо. Закон соблюдён.

Где-то справа Клео рычит моё имя. Звон клинков всё ближе, совсем рядом. Щёлкает арбалет. Клео вскрикивает.

Меня поднимают. Чьё-то плечо упирается мне в живот, ноги отрываются от пола. Осколок я успеваю сунуть обратно под манжету. Я бью кулаками по чужой спине, и кулаки попадают в кольчугу.

«Дэвиан!»

«Слышу».

«Вариус. Его выпустила Морвен. Меня несут к Слезе».

«Держись».

«Держусь».

Дэвиан

Мятежники стоят на нашем берегу с рассвета.

Их сотни. Они перешли брод, вырезали заставу и встали спиной к воде. Факелы горят у них в каждом ряду: огонь в Долгую ночь, на земле Зимы, нам в лицо.

И стоят.

Мои тени ходили к ним в полдень. Мятежники едят, пьют, играют в кости и спят по очереди, а оружие у них лежит на земле. Хлеба они взяли на несколько дней, а лестниц у них нет.

Кайрен сидит в седле рядом со мной, без шлема. Наше войско стоит в темноте: в Долгую ночь огня не зажигает и войско.

— Они ждут, — говорит король.

— Их наняли стоять, — говорю я.

В полдень Ева сказала мне: гребень у Морвен. Я передал это королю. Король ответил: «Уйду с границы — они пойдут». Я остался.

Теперь через связь ко мне приходит железо.

Мои тени у её щиколоток гаснут разом. У её двери железо, в Зимнем Дворе, где железо запрещено.

Потом приходит её страх, чужая хватка на её запястье, чужая кровь у неё на пальцах. Её голос у меня в голове: «Вариус. Его выпустила Морвен. Меня несут к Слезе».

Сотни мятежников стоят на нашем берегу, потому что им заплатили за то, чтобы напротив них стоял я.

— Это приманка, — говорю я королю. — Удар у Слезы.

Кайрен коротко смотрит на меня.

— Иди.

Иней прыгает раньше, чем я разворачиваю коня. Ветка ползёт вниз по рёбрам. Дыхание у меня рвётся.

Морвен отняла сосуд у Мастера. Клятва велит мне вернуть Еву к Чаше, а к Чаше её несёт чужая рука. Каждая ступень, по которой её несут, ложится мне на грудь новой веткой инея.

В Долгую ночь от границы до Двора темнота лежит сплошь. Огни погашены в каждой деревне, в каждой сторожке, на каждом посту. Я ухожу в тень под копытами коня и выхожу из тени у придорожного камня севернее, и снова, и снова. С каждым переходом сквозь тень у меня перехватывает дыхание, а иней расползается по рубцу ещё на одну ветку.