Дверь сторожки скрипит. На пороге стоит Лисаэль. Левая рука у неё на перевязи, на плече сквозь чёрный шёлк проступает кровь. В правой она держит веер.

— Король дроу шлёт гостям вопрос, — говорит она. — Что вы сделаете с девятью днями?

— Наверху меня свяжут у Слезы, — говорю я. — Силой.

Лисаэль закрывает веер о ладонь.

— Связанного по воле силой уже не свяжешь.

Кончики ушей у неё неподвижны. Серебряные кольца молчат.

Я смотрю на Дэвиана. Он смотрит на Лисаэль.

— Связь пары, — говорит он.

— Её начало вы носите оба, это слышит весь дворец. Принять её по воле можно у расколотой Чаши. Без одежды, без оружия и без подарков: подарок обязывает, а у Чаши вы обязаны только друг другу. Сначала хлеб с рук, потом имена, потом тела, и всё при свидетеле. Обряд длится сутки.

— Неделя наверху, — говорю я. — И до Долгой ночи у нас останется два дня.

— Два дня нам хватит, — говорит Дэвиан. Голос у него ровный, а желвак ходит.

Я встаю. Колени дрожат, и я упираюсь ладонью ему в плечо.

— Свяжись со мной, — говорю я.

Его тени лежат на полу головой вниз, к Бездне. Здесь они слушают её. Несколько теней отрываются от камня и ползут к моим сапогам.

Сам он молчит.

— У фэйри связь берут один раз за всю жизнь, наземница, — говорит Лисаэль. — Скажет он «да» сейчас, при мне, — это признание. Навсегда.

Дэвиан встаёт. В тесной сторожке ему приходится пригнуть голову под балкой. Смотрит он на меня.

— Да, — говорит он.

Я сглатываю.

— Это ты мне сейчас в любви признался?

— Я сказал «да».

— Повтори.

— Да.

Моррис фыркает и отворачивается к фонарю. Лисаэль раскрывает веер.

— Я бы могла пойти свидетелем, — говорит она. — Но свидетель стоит у Чаши до конца, а у меня в плече дыра. Пойдёт Шайра. Она уже ждёт.

Гребень Морвен я вынимаю из волос, заворачиваю в платок и кладу в сумку, к жетону светлого. Сумку отдаю Моррису.

— Хранение сегодня бесплатно, — говорит он. — Запомни этот день.

Расколотая Чаша — тот самый камень, что в ночь перед балом шептал мне «Авелин». Её половины чуть разошлись, а между ними по камню пролегла трещина, из которой тянет холодом.

Я опускаюсь на корточки, чтобы рассмотреть линию в чёрном стекле. У самого основания ниши она раздваивается и обводит знакомый рисунок: корень в кольце льда. Такой же я видела в Зале Эха. Между плитами остаётся узкая прозрачная полоска, и сквозь неё я различаю что-то белое, похожее на переплетённые корешки. Они лежат неподвижно, без света, а на концах у них — крошечные закрытые почки.

— Корень Зимы? — вырывается у меня.

Шайра, стоявшая у пустого трона, подходит бесшумно. Её перчатка ложится на чёрное стекло, не касаясь того, что под ним.

— Он спит, — шепчет она. — Оставь его. Сегодня вы пришли за другим.

Шайра бесшумно отступает. Я встаю. Внизу, за стеклом, ничего не меняется.

Троны пустуют. Шайра стоит у стены, между нишей и пустым троном королевы, в вуали, с глухим воротом, в перчатках, с клинком в чёрных ножнах. В руках у неё глиняная тарелка, на тарелке тёмная лепёшка.

Одежду мы оставляем у входа в нишу.

Я расшнуровываю платье, но пальцы не слушаются, и я начинаю сердиться. Платье падает к ногам, за ним рубашка. Осколок из-под левой манжеты я заворачиваю в рукав и кладу сверху. Шайра провожает осколок глазами. Над вуалью у неё сужаются веки, и она кивает мне одной.

Дэвиан раздевается молча. Ножи он вынимает отовсюду: из сапог, из рукавов, из-за пояса, из-за ворота. Ряд на полу растёт.

— Ещё один, — говорю я.

Он заводит руку за спину и вынимает ещё один, из-под лопатки.

Ключи от моей квартиры он достаёт из нагрудного кармана и кладёт поверх сложенной рубашки, подальше от ножей.

Потом он трогает повязку на рёбрах и смотрит на Шайру.

— Повязку оставь, — говорю я. — Это моя юбка.

Шайра кивает и ему.

Мы стоим голые у трона короля дроу. Мне холодно и жарко сразу. Чёрное стекло пола студит ступни. Его взгляд греет всё остальное.

Шайра показывает рукой в перчатке: мне — к левой половине Чаши, ему — к правой. Между нами трещина.

— Две стороны, — говорю я.

Эти слова я уже говорила однажды, на Совете, у ледяного постамента.

Дэвиан смотрит на меня через трещину. Взгляд спускается к шее, к груди, ниже и медленно возвращается к глазам. Тени у его ног поднимают головы.

Шайра несёт тарелку к Чаше.

Воздух над трещиной вспыхивает фиолетовым. В ту же секунду из-под глухого ворота Шайры пробивается серебро, тонкая полоска света над ключицей. Шайра прижимает ворот пальцами. Свет гаснет.

Наверное, так камень встречает свидетельницу.

Шайра ставит тарелку на край моей половины и отступает к стене.

Лепёшка ещё тёплая. Я ломаю её, корка хрустит, из мякиша поднимается пар. Испекли её из грибной муки с горькими травами. Я кладу кусок на ладонь и протягиваю руку через трещину.

Дэвиан долго смотрит на мою ладонь.

Потом наклоняется и берёт хлеб губами, с моих пальцев. Зубы задевают кожу. Клыки у него длиннее, чем минуту назад. Он жуёт, глотает и слизывает крошку с моего большого пальца, с того, что порезан зазубринами у круга.

Второе сердце под рёбрами сперва сбивается и ускоряется, потом начинает биться в такт моему.

Теперь у нас один удар на двоих.

Я ахаю. Он закрывает глаза.

Тени отрываются от стекла, все разом. Здесь они слушают одну Бездну, а сейчас ползут ко мне через трещину и обвивают мне щиколотки.

— Принято, — шепчет Шайра от стены.

Я облизываю губы.

— Авелин, — говорю я.

Дэвиан замирает. Тени на щиколотках сжимаются.

— Ты отдаёшь мне своё имя сама, — говорит он.

— Сама. Так меня звала бабушка. Теперь оно и твоё.

Он молчит долго. Желвак ходит у него под кожей.

— У меня есть только Дэвиан, — говорит он. — Это имя мне дали в лечебнице. Настоящее лежит подо льдом. Найдёшь его — оно твоё.

— Ты обещаешь?

— Да.

Шаг через трещину мы делаем вместе.

Из глубины мне в ступни бьёт холод и тут же пропадает: Дэвиан ловит меня за талию, и я впечатываюсь в него, тело к телу. Он ледяной. Я горю. Повязка у него на рёбрах шершавая, и я ощущаю её и животом, и порезом под ней.

Его пальцы холодят мне поясницу, а поясница обжигает ему пальцы, и обе стороны достаются мне.

— Дэвиан…

— Да. — Голос у него хриплый. — Всё. Твоё и моё.

Он целует меня. Сначала осторожно, над трещиной, над пустотой. Потом запускает руку мне в волосы, запрокидывает мне голову, и осторожность кончается. Он целует жадно, из груди у него поднимается рык, и этот рык отдаётся у меня в рёбрах и снаружи, и изнутри.

Обряд на равных. Это я помню. И первой протягиваю ладони.

— Моя очередь, — говорю я.

Наши пальцы смыкаются над трещиной в Чаше. Второе сердце под рёбрами ускоряется, а затем входит в такт моему. Через связь я чувствую его тепло, его силу — и вдруг холод, который стоит у него под ключицей.

Страх. Не за себя — за меня.

Я опускаю глаза на рубец.

— Что это?

— Клятва, которую я дал Совету. Спроси — и отвечу.

Я молчу. Мы только что выбрали друг друга перед камнем и свидетельницей. Если сейчас услышу всё, эти слова уже нельзя будет забрать обратно.

— Наверху, — говорю я.

— Ева…

— Наверху. И я сама задам вопрос.

Он кивает. Я снова сжимаю его ладони — не чтобы удержать, а чтобы он почувствовал мой выбор.

В голове звучит его голос, без звука, только для меня: «Авелин».

Шайра всё это время стоит у стены.

В дверь стучат.

— Наверху прошла неделя, — говорит Моррис из-за двери. — Поздравляю. Выходите.

Дэвиан быстро одевается, собирает ножи у входа, прячет их один за другим и поправляет ремень. Ключи от моей квартиры возвращаются в его нагрудный карман.

Я надеваю плащ и прячу осколок обратно под левую манжету.

Шайра подходит ко мне.