Даже Хэтти ни разу не заглянула к «мистеру Генри». Вместо себя она прислала племянницу, безалаберную девчонку лет тринадцати, которая умудрилась перепутать всё на свете: мне принесла коробку сигар, а моему отцу тарелку с мясной нарезкой. За что была тут же, нещадно и с чувством, бита матерью, причём не хозяйкой, а собственной, которая примчалась из кухни на крики, не дожидаясь приглашения. Сама же Хэтти управляла громадным хозяйством особняка виртуозно, не хуже опытного дирижёра: слева она вскидывала бровь, и в столовой начинали полировать серебро, справа поднимала палец, и из подвала возникали окорока. Ключи на её поясе звенели то тише, то громче, как партитура для оркестра, где каждый инструмент знал свою партию и боялся ошибиться.
Особняк, к слову, стоял в самом городе. Я успел понять это по звукам за окном: колёса, копыта, крики разносчиков, колокол церкви на соседней площади. Семья Лафайетт жила в Саванне, поближе к порту, конторам и банкам, а плантации лежали в нескольких часах езды вверх и вниз по реке. Рис и хлопок росли там, на болотистых низинах и суглинках, и управляли ими надсмотрщики, которых нанимали, чтобы хозяевам не приходилось дышать тамошним воздухом. Считалось, что болотные испарения летом смертельны для белых, поэтому в жаркий сезон семья перебиралась на морские острова или в холмы, а зимой съезжались на охоту и сезонные балы. Вся эта география делала Лафайеттов не столько землевладельцами, сколько дирижёрами собственной империи.
Я лежал в своей комнате, куда меня загнала племянница Хэтти, отказавшись выпускать меня без приказа, и слушал. Из услышанного следовало, что дядю Джона панически боятся все. Включая, что особенно любопытно, моего отца. Если линкор «Айова», способный тремя словами исчерпать недельный лимит нежностей, при упоминании этого имени начинал бросать взгляды на часы, то фигура, которая ожидалась сегодня, была явно тяжелее. По моим прикидкам, дядя Джон тянул минимум на дивизию стратегических бомбардировщиков.
В соседней комнате, через стену, шёл военный совет.
— Мама, ну пожалуйста! — Это был голос Октавии, звонкий, срывающийся на слезу. — Можно нам к тётушке Аманде в Нью-Йорк? Хотя бы на неделю! Хотя бы на три дня! Я обещаю вести себя прилично и ни разу не упомяну Юг!
— Нельзя, Октавия.
— Тогда на охоту! В Дезерет! Я слышала, там на охоту ходят все, даже дамы!
— В Дезерете живут мормоны и гремучие змеи, и я не знаю, кто из них хуже. Нельзя.
— Тогда... тогда на поля! — Октавия перешла на отчаянный шёпот. — Хлопок собирать! Я готова, я всё знаю как это делать, я буду собирать, пока пальцы не сотру!
— Октавия…
— Или в школу! — Это подала голос Корделия, и в её интонации было столько трагизма, что даже я, лёжа через две комнаты, проникся. — В самую строгую, с латынью! Мама, мы согласны на латынь!
Наступила пауза. Судя по её длине, предложение о школе было признано таким выходящим из ряда вон, что мать на секунду лишилась дара речи.
— Девочки, — сказала наконец Агата, и голос её был мягким, но с непреклонной сталью в голосе, каковая бывает только у южанок из самых хороших семей — Это ваш крест и ваша обязанность перед семьёй Лафайетт. Дядя Джон приезжает, и вы будете встречать его в лучших платьях, с лучшими манерами и с улыбкой. Это не обсуждается.
— Но мама...
— Не обсуждается.
Кто-то тихо всхлипнул. Кто-то шумно вздохнул. Хлопнула дверь, и по коридору пронеслись шаги, лёгкие, отчаянные, уносящие своих хозяек в спасительное убежище спален. Я лежал и смотрел в потолок, и мне вдруг стало ясно, что «смотрины» назначены не сёстрам, не отцу и не гостям. Смотрины назначены мне.
Я закрыл глаза. Ну что, аналитик, подумал я. Первая проверка на прочность. Причём без права на ошибку.
Дом затих за минуту до его появления.
Не постепенно, а разом, будто кто-то накрыл его колпаком. Перестали хлопать двери, замерли шаги в коридорах, на кухне смолкла посуда. Хэтти лично поправила мне галстук, одёрнула жилет и шепнула так, что услышали бы и в подвале: «Они только молчат и кивают, мистер Генри. Отвечать будут, когда спросят».
Нас выстроили в холле, как выстраивают почётный караул: впереди отец, рядом мать, за ними Корделия, Октавия и Лавиния по росту, и я, слева от отца, с чувством человека, которого вывели на плац без оружия. Прислуга замерла вдоль стен. С утра моросило, к полудню разошлось в настоящий дождь, и он барабанил по крыльцу ровно и монотонно, как метроном.
Подъехала карета. Я услышал скрип рессор, короткий окрик кучера, шаги по ступеням. Лакей распахнул парадную дверь.
Он вошёл, и вместе с ним в холл вошёл дождь: серый, косой, пахнущий мокрой землёй. Но дождь остался у порога. Над головой старика был раскрыт зонт, который лакей держал на вытянутых руках, и мне показалось, что капли, если бы не закон гравитации, с радостью обогнули бы этот зонтик по широкой дуге, и не посмели даже стучать по натянутому шёлку. Они падали, смирные и притихшие, и стекали с рёбер вниз, стараясь не шуметь.
Зонт сложили. Старик остановился на пороге и медленно обвёл холл взглядом.
Ему было под шестьдесят, но время не тронуло ни его спину, ни его волю. Высокий, крепкий, с тяжёлой, резко очерченной линией подбородка и сухими, жилистыми руками, он выглядел так, будто годы не состарили его, а лишь обтесали, сняв всё лишнее и оставив только самое главное, самую суть. Белые волосы, зачёсанные назад, лежали, как серебряный шлем. Те, кто когда-то решал, что старик потерял хватку, давно уже либо влачили нищее существование, либо вовсе перестали существовать. Серые, холодные глаза с лёгкой водянистой поволокой смотрели на нас с тем же хищным, неослабевающим вниманием, которое не угасало в нём даже в минуты видимого покоя.
Если отец источал ауру власти и денег, то от старого Джона исходило нечто древнее и более опасное. Власть отца была профессией, занятием. Власть Джона была призванием, самой его сутью. Она не требовала подтверждений, как не требуют их лесные пожары. Деньги в его присутствии переставали быть деньгами и становились одним из его домашних животных, послушным, прирученным и слегка напуганным. Рядом с ним отец казался управляющим, а «Айова» - прогулочной яхтой.
Воздух в холле изменился. Пылинки в луче света от окна встали по стойке смирно. Огонь в камине загорелся ровнее и аккуратнее. Тело моё, не спросив разрешения, выпрямило спину и опустило глаза на положенные полтора дюйма ниже его взгляда.
Мать шагнула вперёд , исполнив безупречный реверанс, сёстры повторили её движение ровно на одну секунду позже, как того требовали приличия. Отец склонил голову и шагнул вперед, протягивая руку. Джон Лафайетт пожал её и его взгляд остановился на мне.
— Генри, — сказал он.
Голос был негромкий, сухой, без малейшего усилия. Такому голосу не нужно повышаться: его слышат везде.
— Подойди.
Я подошёл. Три шага показались тремя милями. Он рассматривал меня долго, молча, от макушки до носков, как рассматривают лошадь, купленную по рекомендации, или вексель сомнительного банка. Я чувствовал, как этот взгляд проходит сквозь меня и задерживается на каждой детали.
— Говорят, ты болел, — утвердительно произнёс он. — Тиф?
— Да, сэр.
— Три недели.
— Да, сэр.
— Хорошо, что ты жив, мальчик мой, — сказал дядя Джон и потрепал меня по щеке.
Сухая, жёсткая ладонь коснулась кожи лишь на секунду, но эффект был такой, будто в холле открыли окно после долгой духоты. Плечи отца опустились на полдюйма. Корделия выдохнула. Октавия, которая до этого стояла не дыша, позволила себе улыбнуться. Даже пылинки, кажется, вернулись к прежнему беспорядочному танцу. Встреча главнокомандующего, стала тем, чем ей и полагалось быть: семейным ужином.
Дверь в глубине холла распахнулась вновь, и в неё вплыла Мэй Лафайетт.
Именно вплыла: шаг её был так ровен и бесшумен, что казалось, под юбками нет ног, только рельсы. Сухощавая, прямая, как гладильная доска, в платье цвета мокрого гранита, застёгнутом до подбородка, с камеей у горла и с ни единой выбившейся прядью в седеющих, туго стянутых волосах. Ей было под шестьдесят, и каждый год из этих шестидесяти она несла перед собой, как знамя завоёванной территории. Лицо было узкое, бледное, с тонким носом, который, кажется, был создан для того, чтобы морщиться, и с губами, сжатыми в такую прямую линию, что по ней можно было проверять чертежи. Глаза, светлые и водянистые, скользили по нам, не задерживаясь, но фиксируя всё: смятую манжету, слишком яркую ленту, неверный наклон головы.
