Он развернулся. Я никогда прежде не видел его таким — ни в конторе, ни за ужином, ни в тот вечер у полковника. Обычная его невозмутимость, та каменная маска, о которой я уже успел подумать как о его фирменном выражении, была сломана, и из-под неё проступало что-то куда более живое и опасное.

— Ты мой единственный сын, — процедил он, чеканя каждое слово, будто вколачивал гвозди. — И тебя завтра убьют. Эймс — что старший, что младший — оба в бешенстве. И ладно бы дело было только в твоём длинном языке. Это было бы полбеды.

Он сделал паузу, и я видел, как желваки ходят у него на скулах — не от неловкости, от сдерживаемой ярости.

— Три недели назад я, в результате некоторых сделок, увёл прямо из-под носа у старика Эймса контракт, на который он рассчитывал. Вкусный кусок, Генри, очень вкусный. А теперь у него, по счастливой для него случайности, есть законный, освящённый кодексом чести повод пристрелить моего сына на рассвете — и никто слова не скажет, потому что формально ты сам себе это устроил.

Он замолчал, тяжело выдохнул через нос, и я почувствовал, как в комнате будто стало чуть легче дышать — гнев его, хоть и не ушёл вовсе, отступил на полшага.

— В любом случае, — сказал он уже спокойнее, почти устало, — ты здесь всего лишь повод. Это не отменяет того факта, что Эймс — лучший стрелок в округе, и это не байки для горничных. — Он посмотрел на меня в упор. — Что ты намерен делать?

Ответить я не успел — дверь бильярдной распахнулась без стука, и на пороге возник Йеремия, вида такого, будто примчался бегом через весь дом. Он явно слышал если не весь разговор, то достаточную его часть, чтобы сразу перейти к делу.

— Дядя Уильям, — сказал он без предисловий, — мы с парнями вполне можем засунуть Такера головой в реку и подержать там минут десять. Хватить должно.

Отец обернулся к нему так резко, что кий стукнул о край стола.

— И вас послезавтра повесят, — отрезал он. — Блестящая идея, Йер. Просто блестящая.

Йеремия не смутился — судя по всему, он и сам понимал, что предложение было скорее данью привычке, чем серьёзным планом, — и тут же, без паузы, повернулся ко мне.

— Генри, — сказал он уже другим тоном, деловым, — ты ведь, в отличие от всех нас, брал уроки фехтования. Тётя Агата настояла в своё время, помнишь? И вызванный — ты, значит, выбор оружия за тобой. Мне кажется, это отличный вариант.

Отец молчал несколько секунд, глядя на Йеремию так, будто впервые его увидел.

— Хм-м, — протянул он наконец, и на губах его впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Неожиданно. Но ведь и вправду — Эймсы шпагу если и видели, то разве что на картинках в книжках, эти выскочки. Ни один из них в жизни клинка в руках не держал. — Он посмотрел на меня уже совсем иначе, чем минуту назад — с расчётом, а не с ужасом. — Да, сын. Это наиболее оптимальный вариант.

* * *

Утро выдалось промозглым — с реки тянуло сыростью, и трава на лужайке перед домом Эймсов была ещё в росе, когда я, кутаясь в плащ больше от нервов, чем от холода, остался ждать в экипаже. Переговоры велись без меня — таков был порядок: принципалы в подобных делах не разговаривают друг с другом до самого барьера, чтобы не усугубить и без того достаточно горючую ситуацию. Всё решали секунданты. С моей стороны выступали Йеремия и Льюис — братья держались плечом к плечу, оба в тёмных сюртуках, оба с невозмутимостью, за которой у южан обычно прячется готовность стоять насмерть за каждую букву договорённости.

Со стороны Эймсов явились двое — незнакомый мне грузный джентльмен в летах, судя по всему, дядя или старший друг семьи, и молодой человек с военной выправкой, назвавшийся кузеном Такера.

— Мы настаиваем на пистолетах, — ответил грузный сразу же на реплику Йеремии о шпагах, даже не утруждая себя предисловиями. — Это оружие джентльменов в наших краях. Клинки — экзотика, забава для французов и итальянцев. Не пристало решать дело чести Юга парижскими игрушками.

— При всём уважении, сэр, — ответил Йеремия ровным голосом, в котором, однако, не было ни капли уважения, — выбор оружия принадлежит оскорблённой стороне. Это прямо прописано в кодексе Уилсона, которым мы все, полагаю, здесь руководствуемся. Мистер Лафайетт выбрал шпаги. Обсуждению это не подлежит.

— Обычай в наших краях... — начал было военный.

— Обычай — не кодекс, — перебил Льюис, впервые подав голос, тихо, но так, что оба Эймса невольно повернулись к нему. — А кодекс однозначен. Если у вас есть письменное возражение, основанное на тексте, мы готовы его выслушать. Устных апелляций к традиции недостаточно.

Грузный джентльмен побагровел почти так же, как накануне сам Такер, но крыть было нечем — Льюис знал кодекс наизусть, и это чувствовалось в каждом его слове.

Последовала долгая, тяжёлая пауза. Военный кузен и грузный дядя отошли на несколько шагов, зашептались между собой — достаточно громко, впрочем, чтобы отдельные слова долетали и до нас. «...не держал клинка сроду...», «...опозоримся...», «...времени бы...»

Они вернулись мрачнее прежнего.

— Мы просим отсрочки, — сказал грузный, стараясь звучать властно, хотя в голосе уже сквозило что-то похожее на просьбу. — Сутки. Условия боя изменились не по нашей инициативе, и требование хотя бы минимальной подготовки — не каприз, а элементарная справедливость.

Йеремия переглянулся с братом. Формально они были в своём праве отказать наотрез — но и выглядеть теми, кто торопится убить противника, прежде чем он успеет опомниться, им тоже было ни к чему.

— Сутки, — согласился Йеремия после паузы. — Не больше. Встречаемся послезавтра, на этом же месте, на рассвете.

Грузный джентльмен кивнул с явным облегчением и, коротко попрощавшись, увёл своего спутника прочь. Йеремия смотрел им вслед с той же лёгкой, почти сочувственной усмешкой, с какой смотрят на человека, покупающего лишний день агонии.

— Сутки им не помогут, — сказал он мне, садясь обратно в экипаж. — Фехтование наука благородная, тому учатся годами. Разве что он передумает и извинится.

* * *

Рассвет два дня спустя был таким же промозглым, как и первый, будто небо над Саванной решило держать единый декоративный фон для всей этой истории с самого начала до конца.

На той же лужайке — примятая трава ещё хранила следы прошлой встречи — собрались те же лица, только теперь и Такер стоял здесь лично, бледный, с плотно сжатыми губами, в белой рубашке без сюртука. Он держался прямо, слишком прямо, как человек, который весь последний день репетировал перед зеркалом, как именно нужно стоять перед смертью, чтобы не выдать страха. Мне, признаться, было не легче. Льюис проверял клинки — два одинаковых эспадрона с острыми, как бритва наконечниками. Йеремия объявил условия сухо, как мог бы зачитывать список товаров:

— Дуэль идет до первой крови. Останавливаемся по первому требованию любого из секундантов, или по слову «сдаюсь». Никаких ударов после остановки. Согласны?

— Согласны, — сказал грузный дядя со стороны Эймсов почти неохотно. Такер выдохнул, явно облегчённо. Йеремия, заметив это, нахально ухмыльнулся тому прямо в лицо.

Я снял сюртук, и холодный воздух тут же вцепился в рубашку. Взял клинок в руку — и вот тут произошло то, чего я всё это время боялся и одновременно на что втайне надеялся: рука сама легла на рукоять так, как никогда бы не легла у человека, ни разу не державшего оружия. Запястье само нашло верный угол, ступни сами развернулись в стойку, вес тела сам сместился на заднюю ногу. Я — Артём — не умел фехтовать ни единого дня в своей прошлой жизни. Я – Генри, точнее, его тело, которым я теперь владел, умело. Мышцы помнили то, чего не помнил разум, и я мог только довериться им, как доверяются течению, когда плывёшь по незнакомой реке.

Такер занял позицию напротив, и по его движениям сразу стало видно то, что вчера уже предсказывал Йеремия: клинок в его руке лежал чужеродно, неловко, как палка, а не продолжение руки.

— Согласно кодексу и совести, я должен сказать: господа, нехорошо, что отпрыски столь уважаемых семейств не могут решить свой спор иначе, — произнёс Льюис ровным, официальным тоном, каким и полагалось произносить эти слова, положенные самим обычаем. — Ещё раз призываю вас отложить оружие и принести друг другу извинения.