— Вы очень добры, Ида. Простите, что я выговариваюсь вам. Мы ведь только что познакомились. Пожалуй, я… Я невыносимо устал держать это в себе.

— Не вздумайте извиняться, — успокоила его я. — Мне жаль слышать, что вам пришлось покинуть дом. Но что… Что произошло в Кройде?

— Трагическая случайность, не больше и не меньше, — он скривился как от зубной боли, хотя я могла что угодно поставить: на самом деле сейчас Виктора мучила боль под рёбрами. — София возвращалась домой, точнее, в тот маленький домик, который мы сняли. Она почти добралась, когда из-за угла выскочил мальчишка. Он был, насколько помню, даже младше тех, что попытались напасть на меня сегодня. Потребовал у неё все деньги.

— И она не отдала?

— Нет, — в голосе Виктора прозвучало сожаление. — София была упрямой, а мы тогда знатно поиздержались. Она попыталась договориться с ним, и мальчишка… В общем, он ударил её ножом. Бил почти что наугад, неумело — но в итоге попал точно в горло.

Я в ужасе прижала ладонь ко рту.

— Да, она… — Виктор умолк на мгновение, сжал кулаки. — Она прошла ещё немного, истекая кровью, а потом рухнула — почти что у нас на пороге.

Он поднял голову, посмотрел на меня в упор — и глаза его были полны слёз.

Мы проговорили ещё без малого три часа, прежде чем Виктор вызвался проводить меня до самого дома. В какой-то момент, к моему облегчению, у нас обоих получилось переключиться на темы куда более приятные, чем потеря близких. Хотя выговориться нужно было и мне, и ему.

Если я что и усвоила наверняка за свою жизнь, так это то, что каждый человек (или вампир) должен время от времени выворачивать душу наизнанку, иначе просто сгниёт изнутри. Некоторые вещи слишком болезненны, чтобы держать их в себе годами. И не заметишь, как начнут отравлять. А потом… Потом ты обнаруживаешь, что не видишь больше ничего, кроме своего горя.

Отец тоже через это прошёл. Я, конечно, много раз просила его говорить со мной, но снова и снова — безуспешно.

Вернувшись домой, я сразу направилась в спальню и достала один из пустых журналов, в которых обычно записывала рецепты и заклинания и рисовала наброски талисманов. За последнее время произошло столько всего, что мне было жизненно необходимо упорядочить хаос в голове.

Я раскрыла журнал и начала быстро, стараясь ничего не забыть, выписывать один пункт за другим:

1. Бозо похитил гном по имени Торви Золотой Топор. Ему нужна магия. Отбирает, но как?

2. Легенда о наследном принце.

3. ГРИЗЕЛЬДА И ОСВАЛЬД. Поговорить с Виктором насчёт новой мебели в подвал!

4. Тайный ход под шкафом?

5. Узнать, на что вампиры меняют кровь в лечебнице.

6. ГДЕ ПРЯЧУТСЯ ГНОМЫ?

Дописав, я со вздохом отложила перо. В этой неразберихе и эльф ногу сломит, а остроухие вообще-то славны тем, что могут передвигаться легко и бесшумно — и даже способны пройти по лесной чаще, полной к тому же ловушек, не потревожив ни единой травинки.

Конечно, пункт пятый можно было и вычеркнуть, но мне не хотелось. Любопытство так и подтачивало, зудело под кожей: выясни, выясни! Тем более что Алеко тогда отбрил меня довольно резко, хоть и справедливо — точно ему было что скрывать.

В целом чем дальше, тем яснее я осознавала, что окутанная завесой тайны семья Темнотищевых с каждым днём интересовала меня немножечко больше, и даже тот факт, что одновременно с новой работой я пыталась сделать хоть что-нибудь, лишь бы приблизиться к разгадке похищения Бозо, не особенно останавливал.

А ведь любопытство кошку сгубило.

По-настоящему мне сейчас угрожал разве что Торви — но и тот, как я подозревала, был довольно далеко. Невозможно спрятать целый гномий клан посреди маленького городка так, чтобы кто-то из местных не увидел хоть одного чужака. Кстати! Надо поспрашивать знакомых — вдруг тот же Мэлль заметил новые лица…

Размышляя о том, где всё-таки могли скрываться Золотые Топоры, я спустилась в лабораторию. Омолаживающий бальзам тихо побулькивал на огне, суля в скором времени долгие, полные работы по дому дни в кусадьбе Темнотищевых. Заготовки талисманов лежали на небольшом столике, и я почти физически ощущала, как от них волнами исходит осуждение.

«Как же так, Ида! — будто говорили миниатюрные подвески. — Всё собираешься нас закончить, а руки-то так и не дошли! Не чародейка ты, а ленивое позорище!»

Вот уж ленивой я никогда не была, потому заставить мой внутренний голос, который и говорил за талисманы, умолкнуть оказалось довольно просто. Я быстро перебрала заготовки: ни одного срочного заказа — сплошь небольшие личные проекты, начатые интереса ради, пользы для. Значит, пока что смело можно пренебречь.

У меня ещё оставалось добрых полдня, и хотелось провести их с пользой, но тело буквально молило о пощаде. Поэтому план в голове сложился предельно простой: быстренько освежиться и с наслаждением разлечься на кровати с одним из романов, которые я откладывала на чёрный день.

Уж этот день был чернее чёрного.

Я даже успела провести в постели часа полтора — а в книге как раз дошла до момента, где одна из приближённых к императору семей замыслила разжечь гражданскую войну, — когда в дверь постучали.

Если я буду делать вид, что дома никого нет, они просто уйдут, так ведь?

Минута, другая… Стук продолжался. С небольшими перерывами, настойчивый и уверенный. Человек, ожидающий снаружи, не собирался сдаваться и плевать хотел на все мои планы как следует отдохнуть.

— Иду! — крикнула я. — Иду, эльф дери!

Мне стоило догадаться, кто ждал за дверью. Подобное упорство проявлял обычно лишь один человек — моя дражайшая почти уже бывшая свекровь, великий матриарх Эльма Тангориан собственной персоной.

Лёгкий бзик на сохранении молодости был у Бозо от матушки: в свои восемьдесят четыре она выглядела лет на шестьдесят с хвостиком, не больше, и лишь её личной служанке было известно, сколько усилий для этого приложено. Тонкие губы Эльмы изгибались в лёгкой надменной полуулыбке, а меня она смерила таким взглядом, точно я вдруг превратилась в пятно грязи на её безупречной лаковой туфельке.

— Ида, дорогая, — проговорила она без особой симпатии. — Какое счастье видеть родное лицо в столь сложные времена.

— Эльма, — кивнула я.

При всей любви старых семей к формальностям и титулам старуха ненавидела, когда кто-то из родственников звал её, скажем, мамой или тётей, а «госпожа» — вроде как перебор для близких людей. Поэтому она требовала, чтобы к ней обращались по имени.

Что ж, самая безобидная причуда Эльмы.

— Мне так и стоять на пороге? — процедила она недовольно, и я посторонилась, пропуская её в дом. — Ну наконец-то, хвала небесам. Ничего сама не сообразишь…

Я сделала вид, что не слышала последнюю фразу. Это выводило её из себя похлеще любой перепалки. А вот ссориться с Эльмой, напротив, не стоило — от каждого скандала она будто заряжалась, вытягивая из оппонента энергию похлеще любого охотника за чужими жизненными силами. А после, опустошив жертву, с довольным видом удалялась. Собеседник же чувствовал себя так, будто ему пришлось по всему городу убегать от разъярённых громил, которые мечтали выбить из несчастного всю дурь.

Проверено на собственном опыте. Прежде, когда мы с Бозо только-только поженились, Эльма частенько захаживала к нам — и цеплялась по любой мелочи, желая проверить, как я себя поведу. Иногда, конечно, без жарких споров не обходилось. Они неизменно заканчивались моим поражением, а Бозо предпочитал не вмешиваться.

— Налей-ка чего-нибудь похолоднее, — скомандовала Эльма, проходя в гостиную. Она с удобством расположилась в большом мягком кресле с шоколадной обивкой — любимом кресле отца. Казалось, вот-вот она забросит ногу на ногу и развернёт перед собой новый выпуск «Вестника Нирля», отгораживаясь от всех… Но нет, то были его привычки.

Ну, чем быстрее старуха получит желаемое, тем быстрее покинет мой дом, так? Возражать я не стала — поспешила на кухню и заварила чай с лимоном и бергамотом. Вкуснейший, вот только до того горячий, но можно язык обжечь…