Бегдаль изогнула губы в горькой усмешке и слишком резко повернула голову. Ободок всё-таки треснул и упал, разломанный надвое. Пышные волосы, освободившись, упали ей на лицо, заслонили почти всё, кроме кончика носа (а нос был, честно сказать, выдающимся).

Она поспешно вынула из кармана юбки ленту, с заметным усилием собрала копну в хвост. Впрочем, ткань почти не стягивала её жёсткие, поразительно объёмные кудри. Просто чуть-чуть поддерживала их — и, похоже, самый крепкий узел ничего не исправил бы.

— Нет нужды гадать, госпожа Логмир, — сказала Бегдаль наконец. — Я же говорила, Золотые Топоры хотели стать сильнейшими гномами на земле. Теми, кто мог бы бросить вызов всему миру. А Нирль… Это настоящий кладезь силы.

— Не думаете же вы, что…

— Магия. Торви желает заполучить магию.

— Это невозможно, — возразила я. — Дар невозможно украсть или заставить отдать. Колдуны и чародейки рождаются с ним. Либо он есть, либо его нет. Конечно, бывает так, что дара в тебе всего ничего, и тогда он гаснет, но… Это всё равно не значит, что сила в этот момент переходит к кому-то другому.

Бегдаль выпрямилась. В этот момент она как никогда походила на воительниц, которыми раньше, если верить легендам, славился народ гномов. Со временем биться стало не с кем, но истории о могучих девах с секирами рассказывали и сейчас. Упоминать об этом, когда она спросила, что мне известно о гномах, я не стала лишь по одной причине: старые сказки читали все.

— Магию можно отобрать, — уронила она тяжело, — с помощью другой магии. Если Торви явился в Нирль, значит, нашёл подходящий способ. Напомните, чем занимается ваш муж?.. Защитные чары, верно?

Я кивнула.

— Тогда нечего удивляться, что первым делом Торви пришёл именно за ним. Защита ему нужна больше всего. Кстати, что он сказал насчёт господина Тангориана?

— Отпустит его, когда получит желаемое.

— В таком случае подумайте вот о чём, Ида, — предложила Бегдаль, отбросив вежливое обращение. — Сможет ли колдун выжить, лишившись драгоценного дара до последней искры? Не останется ли от него после этого пустая оболочка, не способная даже ложку удержать? Мы не знаем, как именно Торви намерен отнять его силу.

В горле застрял тугой колючий комок, и, как ни старалась, я не сумела вытолкнуть из себя ни слова.

Жить… Как же хочется жить!

Кругом черно хоть глаз выколи, но лучше уж так. К темноте Бозо начинает привыкать. Совсем другое дело — те вечера, когда вдалеке маячат гномьи фонари с кристаллами за стеклом. Худшие вечера, полные неприятных разговоров… и столь же неприятных ощущений.

Больно.

Каменный мешок, в котором он заперт, всего семь шагов в длину и пятнадцать в ширину. Кому-то подобные покои, верно, покажутся дворцовыми. Бозо же задыхается, изнемогает от невозможности пройтись по парковым аллеям, по главной улице Нирля, глотнуть чистого воздуха…

Воздуха. Как же так вышло, что он до сих пор не умер? Сложно поверить, что в этих катакомбах может быть вентиляция — и, судя по всему, хорошая.

Первые дни Бозо без устали гадал, где именно очутился, но любопытство со временем вытеснило безразличие.

— Господин Тангориан, надеюсь, сегодня вы всё же побеседуете со мной.

Торви, поганый низкорослый ублюдок, всякий раз будто вырастает из-под земли, вкрадчиво шепчет на самое ухо, что лучше бы Бозо с ним сотрудничать, иначе будет худо.

А фонари? Фонари означают, что с Торви идут другие — не такие умелые в своём стремлении причинить боль, но упорные и терпеливые.

Бозо как-то поделился своими наблюдениями о мучителях, и ублюдок со смехом ответил, что иначе и быть не могло: в противном случае гномы, покоряя одну гору за другой, никогда бы не добирались до их сердец и отступали на полпути. Страшно представить, что кто-то из славного рода детей земли оказался бы настолько слабым… Ведь именно там, в самой глубине, скрывался бесценный мифрил.

Однако на сей раз и Торви, и его лизоблюдам мифрила недостаточно. Они жаждут большего — заполучить чужую силу, с которой не рождались и которой едва ли способны управлять. По крайней мере, на второе Бозо очень надеялся.

— Ваша магия, господин Тангориан, — в голосе Торви слышны участие и неподдельный интерес, — думаю, мы оба понимаем, насколько она уникальна и дорога. Не только вам дорога, вовсе нет — этому городу, разумеется, тоже. Слава мастера защитных чар и артефактов всегда бежит далеко впереди. Люди, понимаете ли, вне зависимости от эпохи страшатся за свою безопасность.

Бозо хочется улыбнуться, но всё лицо болит. Скольких зубов он уже недосчитался? Кажется, четырёх, а то и пяти.

Получается только скривиться — уродливо, жалко. Матушка, увидь его, сошла бы с ума от ужаса. Она всегда так тряслась о том, чтобы Бозо выглядел моложе своих лет…

В катакомбах нет зеркал и недостаточно света, но он биться об заклад готов, что превратился в хлипкого, вечно хнычущего старика.

— Именно поэтому я должен помогать им, — шепчет он. — Они страшатся за свою безопасность.

А у Торви улыбка выходит что надо. Широкая, белозубая. Правда, зубы мелкие, будто у какого-то некрупного хищника наподобие куницы. Такими хорошо рвать глотки тем, кто слабее.

— Вы сейчас делаете вид, будто весь из себя благодетель, не иначе. Но ведь получаете за это деньги — и притом большие.

— Деньги… Так вот что вам нужно.

— Мы ходим кругами, господин Тангориан, — качает головой Торви. — Я с самого начала сказал, что деньги нам точно ни к чему, иначе мы просто вынесли бы из вашего дома все ценности. Насколько я успел увидеть, их там полным-полно… Любите жить красиво, да?

Бозо молчит — демонстративно отворачивается, хотя внутри и плещется, подкатывая к горлу, страх. За дни, проведённые здесь, нельзя было не уяснить, чем может обернуться нежелание беседовать с Торви.

— Впрочем, это не моё дело. Любите — так на здоровье, — неожиданно добавляет тот. — Мне нужен ваш дар и больше ничего.

Да. О том, как Золотые Топоры желают обладать его магией, Бозо вынужден слушать уже… сколько? Он давно сбился со счёта. День здесь тянется, словно неделя, а неделя ощущается как месяц.

— Я же объяснял, — говорит он в тысячный, кажется, раз, надеясь, что в его голосе не звучит откровенная мольба. Ещё не хватало унижаться. — Магию невозможно отдать. Мы рождаемся с ней. Дар покидает чародейку или колдуна, только если его не использовать — просто гаснет. Но никому не передаётся.

Бозо всегда считал себя умным человеком, однако сейчас его ум практически бесполезен. Здесь, во мраке, не до холодной логики — полагаться можно лишь на чувства, которые обостряются до предела. Слух, обоняние. Что до зрения… Бозо уже начал бояться, что ослепнет, когда выберется отсюда и снова окажется под солнцем.

Если выберется.

— Давайте предположим — просто предположим! — что расстаться с даром добровольно всё-таки можно, — предлагает Торви. — Допустим, я нашёл способ. Я говорил вам и раньше, но вы отчего-то восприняли мои слова как шутку.

— Хорошо. Давайте предположим.

— Ключевое слово тут — «добровольно», господин Тангориан. Видите ли, ритуал не сработает, если вы не согласитесь отдать свою силу. Поэтому просто скажите, что согласны, и мы тут же разойдёмся в разные стороны. Вы отправитесь домой. Я наконец сделаю то, что должен.

Любой хороший маг доверяет своему чутью — и Бозо не исключение. А чутьё подсказывает, что соглашаться ни в коем случае нельзя. Он понятия не имеет, что с ним будет при таком — но очевидно ведь, что ничего хорошего.

Жить!..

— Нет, Торви. Простите, но мой ответ по-прежнему «нет».

— Очень жаль, — тихо отвечает тот. — Поверьте, очень.

Боль не заставляет себя долго ждать.

Из лавки Бегдаль я вышла на негнущихся ногах. Лицо, казалось, объяло пламя — и от жары, и от услышанного. Что ж, я всегда была впечатлительной: сколько бы лет ни прошло, «проживала» каждую историю, которую мне рассказывали. Но ладно бы только история…