Муж устало выдыхает, смотрит на Кирилла. Я сжимаю край сиденья. Только не начинай опять про то, как я мешаю ребёнку жить.

— Даша, ты опять возвращаешься к деньгам. Сын тебе объяснил. Что ещё надо?

Я не могу его дослушать.

— Ты принёс сюда соглашение! — Я показываю на папку. — Ты связал его слова с квартирой! Я не буду это делать!

Кирилл встаёт, хватает свой лист. Хочет выйти, и я уже жалею, что не предложила поговорить без Паши. Но муж не даёт ему пройти, остаётся возле двери.

— Кир, подожди. Мы должны решить, как дальше жить. Иначе всё это продолжится месяцами.

Я отодвигаю стул.

— Пусти его, — говорю я. — Он не должен сидеть, пока ты предлагаешь мне подписать бумаги.

Павел отступает. Кирилл прислоняется к столешнице у мойки. Не уходит, но и к столу больше не садится.

— Я не собираюсь устраивать войну, — говорит муж. — Я предлагаю удобный вариант. Ты отказываешься, приходишь, всё снова начинается. Ему каково, ты подумала?

Паша смотрит на меня, ждёт ответа.

— Не надо говорить за него! — Я поворачиваюсь к Кириллу. — Скажи сам. Чего ты боишься сейчас?

Он смотрит на меня сердито.

— Что вы меня не оставите в покое. Вообще. Будете каждый раз про меня спрашивать, когда ругаетесь.

Я прикусываю губу. Сама только что попросила не втягивать его — и тут же потребовала ответа.

— Я не подпишу сегодня, — предупреждаю я. — И Кирилла больше не будем втягивать.

Муж закрывает папку.

— А если твой адвокат посоветует через суд? — спрашивает Паша. — Его там тоже спросят. Ему опять всё это придётся рассказывать. Про мать, про дом. Ты именно этого хочешь?

Меня трясёт. Кирилл стоит в двух шагах от нас, всё слышит. Паша уже пугает его судом и тем, что придётся говорить обо мне. И ждёт, что я уступлю, лишь бы сын не услышал ещё хуже.

— Когда ты начал обсуждать развод? — спрашиваю я мужа. — Ещё в марте? Тогда, когда я понятия не имела об этом?

Паша отвечает после короткой паузы.

— Мы обсуждали возможный разъезд. Ты сама о нём говорила.

Я вспоминаю кухонную ссору, своё «больше не могу». Он теперь будет этим отвечать на любой вопрос. Поворачиваюсь к сыну.

— Кирилл, почему ты мне не сказал? Про консультации. Про то, что вас с папой уже спрашивали, как вы будете жить без меня.

Кирилл разворачивает ко мне помятый лист.

— Нас не спрашивали! — вспыхивает он. — Меня спросили. И я не хотел очередную ссору. Что ты сейчас опять пытаешься выяснить?!

— Мне надо понять, что происходило, — отвечаю я. — Я ведь жила здесь. Встречала вас, ужин готовила. А вы уже… Почему мне никто ничего…

Кирилл ждёт. Я хочу спросить, сколько раз он собирался рассказать. Что ещё слышал, что именно Паша сказал ему про меня. Он смотрит мне в лицо, и я наконец понимаю: он ждёт совсем другого ответа.

— Кирилл, тебе не нужно просить у меня прощения за папину измену.

Он смотрит недоверчиво. Потом быстро качает головой.

— Я не за это. Я молчал. Ты приходила, спрашивала, как дела, а я…

— Я поняла, — отвечаю я и сажусь ближе. — Мне больно, Кирилл. Я сейчас вообще плохо соображаю. Но я на тебя не сержусь за это. Ты не должен был мне рассказывать вместо папы.

Павел начинает что-то возражать. Я поднимаю руку, не давая ему продолжить, и он наконец замолкает. Кирилл смотрит на нас обоих. Даже сейчас ждёт, кто первым сорвётся.

Я трогаю его плечо. Он не отодвигается, только втягивает голову. Совсем как маленький, когда ждал, что его будут ругать. От этого хочется заплакать ещё сильнее. Кирилл, господи, за что же тебя ругать?

— Я думал, если скажу, ты сразу… — Он не договаривает. — Папа сказал, ты можешь не выдержать.

Я убираю руку с его плеча. Посмотреть на Павла сейчас страшно: я не уверена, что смогу говорить без крика.

— Я хотел уберечь его, — произносит муж. — Он случайно увидел. Я не собирался посвящать сына. Просто нужно было время, чтобы…

— Чтобы я ещё походила к ней? — спрашиваю я. — Ещё поизвинялась перед тобой?

Паша отводит взгляд к столу.

— Даш, это уже другой вопрос.

— Какой другой?! — Я всё-таки вскакиваю. — Ты сказал ему, что я не выдержу! Шестнадцатилетнему мальчику! Он должен был смотреть на меня и думать, что со мной случится, если он расскажет!

Кирилл вжимается в спинку стула. Я сразу слышу собственный голос иначе. Господи, я обещала не втягивать его. Вдохнуть, хотя бы вдохнуть. Не заставлять сына сейчас ещё и останавливать меня.

— Мы это обсудим без него, — говорю я Паше. — Не продолжай.

Муж тоже встаёт. На кухне тесно, приходится обойти стол, чтобы не оказаться между ними. Сын смотрит в сторону двери, но не двигается.

— Он всё равно знает, — возражает Павел. — И имеет право услышать, что я не пытался…

Кирилл резко отодвигает стул.

— Я не хочу! — выкрикивает Кирилл.

Мы оба замолкаем. Он редко кричит так. Раньше мне хотелось сразу сделать замечание о тоне. Сейчас я только отступаю к плите, даю ему говорить.

— Я не хочу слушать про то, как ты маму защищал, — продолжает он, обращаясь к отцу. — Ты сказал молчать. Я молчал. И всё! Не надо каждый раз объяснять!

— Кирилл, я не… — Павел замолкает. Смотрит на сына, потом на меня.

Я отворачиваюсь. Едва держусь, чтобы не сказать ему: вот, послушай, что ты сделал. Только тогда Кирилл снова окажется в нашей ссоре.

— Больше не надо молчать, чтобы меня поберечь, — говорю я Кириллу. — И жить со мной только потому, что мне плохо, тоже не надо.

Сын складывает лист. Аккуратно по старым сгибам, не смотрит на меня. Я хочу спросить, понял ли он, но это будет ещё одно требование ответа. Сколько можно.

— Ты всё равно расстроишься, — говорит он наконец.

Я снова сажусь. Горло саднит, отвечаю не сразу.

— Да, расстроюсь, — отвечаю я. — Я хотела бы, чтобы ты был со мной. Но я не перестану тебя любить, если ты останешься здесь. Тебе не нужно выбирать папу и заодно отказываться от меня.

Кирилл кивает, совсем немного. Я не понимаю, поверил ли он. Вижу только, что он перестал так крепко держать лист. Подвигаю к нему салфетки, потому что у него мокрые глаза. Он берёт одну и сердится на собственные слёзы, растирает щёку слишком сильно.

Я хочу обнять. Сейчас уже не боюсь спросить.

— Можно?

Он не отвечает, но чуть поворачивается ко мне. Я обнимаю его неловко, сидя рядом, утыкаюсь в плечо. Мой большой мальчик. Хочется забрать его отсюда, увезти, чтобы Паша больше не успел ничего ему объяснить. Я не делаю этого. Только держу несколько секунд, пока сын сам не отстраняется.

— Я сегодня останусь, — говорит он.

Я киваю. Хотела бы сказать: поехали со мной, Жанна место найдёт. Но он это уже слышал. Отпускаю его плечо, поправляю ворот толстовки, который смяла, когда обнимала.

Павел забирает папку, прижимает ладонью обложку.

— Даша, раз уж мы всё обсудили, давай хотя бы зафиксируем временно…

Я смотрю на него. Он опять достаёт документы. Сын только что плакал рядом с нами, а Паша решил, что теперь я, наверное, готова подписать.

— Нет, — отвечаю я. — Мы ничего про имущество не обсудили. Я уезжаю.

Паша держит папку открытой, смотрит на мою сумку.

— Ты можешь остаться. Никто тебя не гонит.

— Я не могу здесь остаться, — отвечаю я. — Ты правда не понимаешь?

Павел молчит. Я беру сумку. Кирилл идёт со мной в прихожую.

Павел остаётся у кухонной двери. Хочет сказать что-то сыну, но тот поворачивается к нему сам.

— Пап, больше не рассказывай мне, как маме будет плохо, — говорит он. — И что со мной будет, если она не согласится. Я не хочу это слушать.

Я так и остаюсь согнувшись над туфлей. Мне хорошо от того, что он сам это сказал. И стыдно радоваться: стою, слушаю, как сын отказывается обсуждать меня с отцом. Разве этого я хотела, когда ехала домой?

— Хорошо, — отвечает Павел после паузы. — Я понял.