— Я сама об этом сказала! — перебиваю я. — Я не отрицаю, что была неправа!

Мне делают замечание: не перебивать. Я замолкаю, чувствую, как горит лицо. Муж отлично умеет говорить о моих ошибках. Лучше, чем о том, что сделал сам.

— Кириллу показывали только часть письма матери, — говорит Лариса. — Теперь передали фрагмент её индивидуальной консультации. Мы просим учесть, в каких обстоятельствах с ним обсуждался выбор места проживания. Полная запись запрошена, её ещё нет.

Я слушаю и представляю, как сюда придёт Кирилл. Сядет перед нами и опять будет объяснять взрослым, кого любит, с кем хочет жить. В кафе ему хватило одного такого разговора.

Сегодня ничего не заканчивается. Нужны дополнительные сведения, предстоит выяснить позицию сына и обстоятельства наших отношений. Мы выходим в коридор, и я сразу спрашиваю Ларису:

— Получается, он пока остаётся с Павлом?

— Продолжает жить там же. — Она останавливается возле меня. — Окончательного решения нет, Дарья.

Я киваю. Знала, что за один раз не закончится, всё равно надеялась на другое. Лариса отходит уточнить, что нам нужно готовить дальше. Я остаюсь у скамейки, собираюсь достать воду. Павел уже идёт ко мне, открывая что-то на телефоне.

Дома ставлю папку на стол, так и не разобрав. Хочется позвонить Кириллу ещё раз, спросить, когда придёт. Только мы уже договорились. Сажусь на диван и до вечера никуда больше не иду.

Утром центр отвечает на запрос оригинала: можно ознакомиться с полной февральской консультацией. Лариса договаривается о времени. Я несколько раз перечитываю письмо и вместо радости чувствую страх. Вдруг помню не так? Вдруг успела придумать объяснение, потому что иначе не вынесу того, как мои слова звучат для сына?

Адвокат встречает у входа. Проходим в комнату для ознакомления, садимся рядом. Здесь нет ни Виктории, ни Константина. Сотрудник проверяет нужный файл, предлагает воду. Я прошу стакан: во рту пересохло, хотя ещё ничего не началось.

Когда включают запись, сперва слышу своё тихое приветствие. Потом откашливаюсь — тогда, на записи. Вспоминаю, как купила в тот день пастилки: решила, что заболела. На самом деле просто осипла после домашней ссоры.

Лариса достаёт ручку, а я не могу повернуться к ней. Она уже знает про письмо, слышала обрывок. Сейчас услышит всё остальное. Как я жаловалась на мужа, как призналась, что кричу на ребёнка. Я сама попросила полный разговор и всё равно едва не говорю: выключите.

На записи рассказываю, что Кирилл хлопнул дверью. Виктория просит продолжать. Я возвращаюсь к Павлу: поздно пришёл, на вопросы сердится. Сама же добавляю, что, наверное, слишком давлю.

— Он даже дома меня не обнимает, — слышу свой голос. — Рядом спим, а мне кажется… Я ему вообще нужна? Он сердится, стоит спросить. Что мне делать, Виктория?

Знаю, что она сейчас ответит. Смотрю на стакан, не притрагиваясь. Виктория предлагает вернуться к моему состоянию, к тому, что могу изменить я. И на записи я тут же соглашаюсь. Даже не возражаю, хотя пришла говорить о том, как одиноко рядом с мужем.

— Могли бы вы представить отдых отдельно от семьи? — спрашивает психолог.

Я отвечаю не сразу. Потом произношу, что, наверное, была бы тишина. Можно было бы поспать. Но снова начинаю про Павла: давно не прикасается, раздражается, если пытаюсь подойти. Мне всё время кажется, что мешаю ему даже дома.

Виктория возвращает меня к прежнему вопросу. Как я чувствовала бы себя, пожив одна? Кому могла бы доверить домашние дела? Я начинаю объяснять, что Кириллу нужна помощь со школой, а он злится, едва заговорю.

— Попробуйте представить, что какое-то время они обходятся без вас, — предлагает Виктория. — Не надо сейчас решать за них, что без вашего участия невозможно.

Я отодвигаюсь от стола. Раньше слышала в её голосе заботу. Старалась отвечать правильно, выполнить то, что предложила. Сейчас слышу себя: я опять рассказываю о муже, а она опять спрашивает, как бы мне уйти.

— Остановите, пожалуйста, — прошу, не дослушав следующую фразу.

Сотрудник ставит запись на паузу. Лариса откладывает ручку и поворачивается ко мне. Я смотрю на неё, уже не стесняясь слёз.

— Я же говорила, что он меня не замечает! Я хотела понять, как мне с ним жить! А она всё про то, как без меня… — Голос срывается. — Почему я тогда не слышала? Сама спрашивала, что делать, потом ещё благодарила!

На столе рядом со мной салфетки. Беру сразу несколько, прижимаю к лицу. В её кабинете тоже были такие. Виктория подвигала коробку и ждала, пока смогу продолжить. Наверное, я и за это была благодарна. Какое унижение — слышать сейчас, до чего ей доверяла.

— Можем закончить на сегодня, — предлагает Лариса. — Или подождём немного.

Я мотаю головой. Не поеду домой, так и не услышав продолжение. Там должен быть мой ответ. Должен. Я помню, что не собиралась бросать детей.

— Включите. Пожалуйста.

На записи Виктория снова спрашивает, что я чувствую при мысли о временном уходе. Я уже плачу. Слышу знакомый всхлип, паузу, после которой в коротком файле начинаются слова.

— Я хочу уехать. Я так устала от них обоих. Иногда думаю: может, им станет легче, если меня не будет рядом.

Я задерживаю дыхание. Здесь не обрывается. Я ещё всхлипываю и сразу продолжаю:

— На несколько дней. Я же вернусь. Может, хоть высплюсь нормально. Я хочу жить с детьми, просто не хочу больше с ними так ругаться. Я не могу их оставить, Виктория. Насовсем — не могу и не хочу.

Смотрю на Ларису. Она тоже это слышала. Все слова, которые я пыталась сказать Кириллу, были уже тогда. Я ничего не придумала, не оправдала себя задним числом. Я говорила об этом сразу, а сыну дали послушать только то, от чего он теперь боится остаться со мной.

Хочется ещё раз включить именно продолжение. Вместо этого сижу и слушаю дальше. Мы говорим об отдыхе, о ссорах, о том, как дома могли бы справляться без меня. Я соглашаюсь доверять близким больше самостоятельности. Потом опять возвращаюсь к детям: скучать буду, надолго не смогу. До самого конца не говорю, что решила оставить их насовсем.

Когда файл заканчивается, я ещё некоторое время смотрю перед собой. Стакан пустой — не заметила, как выпила воду. Лариса уточняет, что ознакомление отражено, вместе получаем экземпляр полного разговора по нашему запросу. Я проверяю название и дату, сохраняю. Теперь файл есть у меня.

На выходе опускаю голову, чтобы не встречаться глазами с людьми в коридоре. На улице немного легче дышать. Лариса предлагает посидеть у неё в машине, пока успокоюсь, и я соглашаюсь. За руль своей сейчас не хочу.

— Продолжение идёт сразу, — говорит адвокат, когда я могу её слушать. — Оно меняет смысл. Это позволит оспаривать то, как Павел представляет фрагмент.

— Он уже представил! — отвечаю зло. — Сыну. Я теперь опять принесу другое, буду говорить: вот теперь точно полное, поверь мне. Он же от нас уже шарахается, Лариса!

— Вы хотите ему сейчас весь разговор переслать?

Я открываю было телефон и останавливаюсь. На записи мои обиды на Павла, ссоры с Кириллом, слёзы. Всё, что ребёнку вообще не полагалось слушать. А я уже собралась дать ещё больше, лишь бы скорее поверил.

Лариса отвечает на письмо утром. Мартовскую дату добавит в материалы, полный путь записи ещё выясняют. Я читаю ответ уже в издательстве, хочу спросить, сколько ещё будут выяснять, но из кабинета меня зовёт начальница.

На её столе график, который составляла я сама. Первые этапы закрыты, а в конце опять не хватает готовой рукописи.

— Даша, дальше переносить некуда, — говорит она. — Если сейчас не заканчиваешь, отдаю книгу. И следующие проекты буду распределять с учётом этого.

Я смотрю на свои даты. Сама их назвала, никто не заставлял обещать именно столько. Остаётся сказать, что не справилась, или наконец закончить.