— Не подписывайте ничего сейчас, — говорит Лариса. — Это предложение. Мы можем обсуждать условия отдельно.

— Он их отдельно не предлагает! — Я показываю нижнюю строку. — Тут же написано: пакет соглашений. Только вместе.

— Да, он предлагает подписать вместе, — соглашается Лариса. — Мы можем не согласиться. Но если подпишете, потом на ваше заявление будут ссылаться. Вы же сами говорили, что неправильно поняли, почему теперь требуете компенсацию?

Я смотрю на неё, хватаюсь за последнюю возможность.

— А если я скажу, что только ради квартиры? — спрашиваю. — Что мне некуда было идти с сыном?

— Даша, я бы не рассчитывала, что это удастся легко отменить. В добровольном соглашении вы подтверждаете, что знаете, на что идёте. Аудит этим не отменить, но со своими гражданскими требованиями вы себе очень усложните жизнь.

Злюсь даже на её спокойствие. Она вечером уйдёт к себе домой, ей не надо ждать, захочет ли сын остаться на неудобном диване. Почти произношу это и останавливаюсь. Лариса не отнимала у меня квартиру. Пытается помочь не отдать ещё больше, а я готова сорваться на неё, потому что с Павлом ничего не могу сделать.

— Я вижу, почему вам хочется согласиться. Но квартиру можно обсуждать без этого заявления. Для начала предложим такой вариант.

Сажусь, снова смотрю на адрес. За Кирилловой дверью полоска, где мы отмечали рост. У Полины в шкафу тетради, она всё собиралась их разобрать. Я так хочу туда, что уже готова искать в приложении что-нибудь приемлемое. Может, хоть одну строчку можно иначе написать? Мне стыдно перед Ларисой, она ведь видит, как я колеблюсь.

— Я могу подумать до завтра?

— Конечно. Сегодня ничего не подписываем, — отвечает Лариса. Отдаёт мне копии, повторяет, что имущественные условия можно предложить без заявления.

Выхожу, почти у самого входа звонит Павел. Спрашивает, прочитала ли. Я остаюсь возле здания, чтобы не разговаривать за рулём. Если сейчас сяду, буду думать только о том, как доехать и поскорее закончить звонок.

— Даша, тебе нужна квартира. Мне нужно вернуть деньги. Если мы прекратим гражданские претензии, ей будет проще восстановить работу проекта. Партнёры перестанут разбегаться, появятся продажи.

— И для этого я должна сказать, что неверно понимала консультации? — Я спрашиваю всерьёз, всё ещё хочу, чтобы он ответил «нет». Может, я действительно ошиблась при чтении?

— Ты можешь перестать читать это как обвинение?! — раздражается он. — Это компромисс. Мы оба идём на уступки. Никто не требует, чтобы ты объявила Викторию святой.

Стою на ветру, прижимаю к себе папку. Компромисс. Он отдаст то, на что у меня и так есть право, а я помогу ему вернуть деньги от женщины, которой он меня доверил.

— Ты хочешь вернуть её себе? — спрашиваю я.

— Да при чём тут это?! Я хочу вернуть четыре миллиона шестьсот тысяч. Мы уже почти не общаемся, кроме денег. Но она должна их заработать, иначе с чего платить?

Слушаю, и мне становится особенно мерзко. Они почти расстались, но за её продажи по-прежнему должна переживать я. Павел торопит, спрашивает, когда будет ответ. Говорю, что через Ларису, заканчиваю звонок. Он успевает предупредить: ждать бесконечно не собирается. А я всё ещё не могу сказать ему окончательное «нет».

Вечером раскладываю документы перед Константином. Прошу прочитать, хотя самой страшно, что он скажет. Его центру тоже проще, если мы перестанем спорить. А вдруг он посоветует согласиться? Или опять начнёт доказывать, что он сам ни в чём не виноват? Он читает молча, я не выдерживаю:

— Ты бы подписал? — спрашиваю. — Только честно, Костя. Мне страшно отказаться. Вдруг больше квартиру не предложат?

Он откладывает листы, садится ближе.

— Я не знаю, что предложат дальше, — отвечает. — Сам не хотел бы подписывать, что всё неправильно понял. Но я и не могу сказать тебе: откажись, всё равно получишь своё. Я не знаю, Даш.

— Я хочу, чтобы ты сказал, что я могу отказаться, — признаюсь и уже плачу. — А ты не можешь. Я знаю. Просто… Кирилл опять уйдёт к отцу, я останусь здесь. И буду думать, что сама же не согласилась вернуться.

Константин приезжает, и я сразу обнимаю его в прихожей. Он спрашивает, не передумала ли я, пока ждала. Качаю головой. Передумаю, наверное, ещё раз десять, особенно когда надо будет снова платить за жильё. Сейчас хочу, чтобы он подержал меня, дал выдохнуть. Говорю это вслух, прижимаюсь к нему. Константин гладит меня по спине, не торопит проходить в комнату.

Утром убираю соглашение в ящик: мне ещё правку сдавать. После тренировки приходит Кирилл, рассказывает, как промок на остановке. Сушит куртку на стуле, ест и спорит со мной про школьные задания. Я уже собираюсь одёрнуть его за тон, но он сам останавливается, спрашивает, есть ли ещё суп. Наливаю. Обычный вечер, о котором я так мечтала, а всё равно чуть не начала ссориться.

Он снова пишет про обычные вещи: где покупали спортивные штаны, какой фильм посмотреть. Иногда не отвечает часами, и я успеваю рассердиться. Однажды звоню второй раз, он шепчет зло: на уроке же! Извиняюсь, потом весь день боюсь, что перестанет приходить. Но вечером сын присылает ссылку на фильм, и я отвечаю про кино, не прошу заодно простить меня ещё раз.

Лариса сообщает, что согласованы время и специалист для независимой оценки семейных отношений и пожеланий Кирилла. Мы обсуждали её раньше, теперь нужно прийти. Я знаю: сына никто не запрещал пускать ко мне, одной этой встречей вопрос не решат. Всё равно боюсь. Снова кабинет, чужой человек задаёт вопросы, а я сижу и жду, что скажут про меня.

— Мне снова надо выбирать? — спрашивает Кирилл, когда я объясняю, куда мы едем. — Я уже выбирал. Потом оказалось, что папа заранее всё придумал.

Стоим у моего подъезда, Кирилл держит возвращённый контейнер. Я думала, просто сообщу время, а он уже сердится, смотрит с недоверием. От этого хочется тут же отменить встречу, лишь бы не испортить всё снова.

— Ты можешь сам рассказать, как у нас было, — объясняю. — Отдельно от меня и папы. Тебя об этом и будут спрашивать.

— А если я скажу про тебя то же самое? Что ты всё контролируешь? Не буду же врать, потому что теперь папа виноват!

Мне ужасно обидно. Я же старалась, столько раз себя останавливала! И тут же становится стыдно за эту мысль. Сын увидел моё лицо, уже спрашивает, обиделась ли. Неужели теперь начну объяснять ему, сколько сил трачу, чтобы меньше контролировать?

— Обиделась, — отвечаю. — Но ты говори как было. Я правда звонила по десять раз. Поездку запретила. Кирилл, не надо меня выгораживать.

— А если я всё ещё не знаю, где хочу жить? — спрашивает он уже тише. — Так можно сказать?

Я отвечаю, что можно. Сын уходит, а я звоню Ларисе: спрашиваю ещё раз о встрече, о вопросах, которые будут задавать. Мне нужно поговорить со взрослым, иначе начну опять названивать Кириллу.

В приёмной жарко, я снимаю пальто, сажусь через стул от Кирилла. Он в телефоне, не оглядывается. Павел приезжает отдельно, спрашивает сына про завтрак. Тот отвечает коротко. От предложенного мужем кофе отказываюсь: не хочу сейчас вместе с ним стоять у автомата, выслушивать, как нам следует вести себя ради ребёнка.

Специалистка приглашает меня, объясняет порядок: с каждым поговорит отдельно. Спрашивает о наших отношениях с сыном, ссорах. Я рассказываю про школу и добираюсь до весенней поездки. Начинаю с того, как боялась отпускать. Она просит уточнить, что я ответила Кириллу.

— Запретила, — говорю наконец. — Он хотел объяснить, а я уже всё решила. Потом ругалась, что он меня не слушает. Получилось, я сама его и не выслушала.

— А сейчас? — спрашивает она. — Что изменилось в вашем общении?

Хочется рассказать о хороших вечерах, о том, как он снова приходит. Но я вспоминаю звонок на уроке и говорю сначала про него. Женщина спрашивает, как сын отреагировал, и я уже жду знакомого совета: перестать давить. Однако она слушает, уточняет, не перебивает готовым объяснением. Я отвечаю, хотя с каждым вопросом всё больше хочу выйти из кабинета. Трудно говорить о собственных ошибках и не начинать тут же оправдываться.