Выхожу, Кирилл поднимает голову, потом убирает телефон и идёт на свою беседу. Сижу, стараюсь не представлять, о чём говорит. Павел начинает про раздел, и я прошу отложить. Он хмурится, но замолкает. Нам обоим здесь не по себе, только обсуждать это с мужем я не хочу.

После встречи сын говорит, что пойдёт пешком. Я тоже не хочу сразу в машину, предлагаю проводить до угла. Павел собирается возразить, но Кирилл отвечает, что они созвонятся, и выходит. Отец остаётся у дверей. Я иду рядом с сыном, стараюсь подстроиться под длинный шаг. На улице сыро, после тёплой приёмной зябко. Несколько минут мы молчим.

— Я рассказал про тебя, — начинает он. — Про поездку, что ты постоянно спрашивала, где я. Про звонки. Но про папу тоже.

Я уже хочу спросить, что ему ответили, но он продолжает сам. Рассказывает, как отец просил скрывать измену, как показывал выбранные фразы письма. Про короткую запись тоже рассказал — что получил её именно тогда, когда начал чаще приходить ко мне. Я слушаю, а сама вспоминаю те дни, как ждала его, не понимала, почему опять стал сердиться.

— Я тогда подумал, что ты просто скучаешь без привычного дома. А нас там не хочешь. Папа дал запись, и всё вроде сходилось. Только почему он дал её именно тогда, мам? Я это сегодня тоже сказал. Что мне уже надоело после каждого разговора менять мнение.

Не могу сразу ответить, так больно слышать, что он думал обо мне. Ведь говорил уже, а я каждый раз надеюсь: может, не совсем поверил? Хочется немедленно включить полную запись. Напоминаю, что могу её дать, и сама себя останавливаю: он знает. Говорю, что подожду, пока захочет послушать.

— Я не хочу жить с тобой только потому, что папа поступил плохо, — говорит он. — И с ним не хочу из-за того, что мы с тобой ругаемся. Можно сначала вообще без таких объяснений?

— Можно, — отвечаю. Он недоверчиво смотрит, и я повторяю: — Правда. Не будем сейчас это объяснять. Ты хочешь ко мне — приходи.

Возле пекарни сын останавливается, спрашивает, есть ли у меня что-нибудь к чаю. Из открытой двери пахнет тёплой выпечкой, и я тоже вдруг понимаю, как проголодалась. Отвечаю, что печенье есть, но можно взять булочек. Кирилл заглядывает в витрину, мнётся, потом поворачивается ко мне.

Даю Кириллу запасной ключ, пишу Павлу, что приехал. Сын оглядывает раскладушку, спрашивает, удобно ли мне будет. Говорю, что неделю выдержу, и он сразу морщится: не надо так, будто он заставил. Уже хочется возразить, что совсем другое имела в виду. Сдерживаюсь. Сам спросил, я неудачно ответила, можно обойтись без выяснений.

Садимся есть булки. Он разрывает последнюю пополам, протягивает мне. Спрашиваю про школу, Кирилл начинает рассказывать, перебивает, потом замечает, как я осторожно подбираю слова. Просит разговаривать обычно, не как с гостем. Я уже и сама не знаю, как это — обычно, чтобы снова не обидеть.

Через два дня мы уже спорим о полотенце, брошенном на диван, о тренировках и уроках. Мне тесно, его сумку приходится обходить каждый раз, когда иду на кухню. На третий вечер спотыкаюсь и рявкаю, что можно хоть немного подумать о других.

— Я её уберу! — Сын поднимает сумку, задевает стол. — Ты уже три раза сказала. Я услышал!

— У папы никогда так не мешала, — добавляет он, прежде чем я успеваю ответить. Смотрю на него, он уже сам понимает, что сказал лишнее, но извиняться не хочет. Я ухожу мыть посуду. Сын надевает наушники, и до самого сна мы почти не разговариваем.

В четверг сын задерживается после школы. Написал, что будет около семи, потом телефон не отвечает. К половине девятого я успеваю позвонить четыре раза. Спрашиваю у Павла, не приехал ли к нему. Муж начинает выяснять, почему я не знаю, где ребёнок. Я заканчиваю звонок и хожу от окна к двери. Когда наконец поворачивается ключ, готова и обнять, и закричать одновременно.

— Где ты был?! Ты обещал в семь! Телефон для чего тебе нужен?

— У друга был, потом автобус ждали. Телефон сел, — отвечает сын, снимая куртку. Я спрашиваю, нельзя ли было написать с чужого. Он бросает рюкзак: — Мам, дай войти нормально! Я приехал уже. Чего ты орёшь?

От злости даже не могу сразу ответить. Я боялась, звонила, представляла, что с ним случилось, а он стоит и сердится на меня. Опять я мешаю!

— Я тут ради тебя… — начинаю и замолкаю.

Он поднимает подбородок, ждёт. Знает, чем я продолжу: раскладушка, еда, сколько ради него сделала. Я почти произношу и это. До чего же хочется заставить его понять, что мне было страшно, хоть сейчас пожалеть меня. Но он ведь не заставлял отдавать диван. Сам хотел приехать, а я сама обрадовалась.

— А я просил тебя ради меня?! — выпаливает Кирилл. — Я спросил, можно ли пожить. Ты сама сказала да! Теперь опять всё перечислишь?

— Не буду перечислять, — выговариваю наконец. — Только я не знала, где ты. Кирилл, я же звонила!

Он отмахивается, проходит в комнату. Я не иду следом, иначе снова закричу. Сообщаю Павлу, что сын дома, стою в прихожей, пока перестаёт трясти. Хочется позвонить подруге и пожаловаться, что он опять меня не слышит. Но я ведь тоже его не выслушала.

Ужинаем молча. Кирилл не снимает наушники, я говорю «спокойной ночи», уже укладываясь на раскладушку. Не могу уснуть, слушаю, как он ворочается на диване. Утром прошу поговорить после школы. Сын сразу предупреждает: лекцию слушать не будет. Обещаю постараться без неё.

После школы он садится напротив. Я собиралась начать спокойно, но от его настороженного лица опять делается больно. Ждёт, когда я примусь выговаривать.

— Я вчера зря начала про то, что для тебя делаю, — говорю. — Прости. Я хотела, чтобы ты понял, как мне страшно. А получилось, что ты виноват уже потому, что приехал.

— Я буду волноваться, если ты пропадаешь, — продолжаю, пока он молчит. — Не умею иначе, Кирилл. Но я должна была хотя бы дать тебе объяснить, а не сразу кричать у двери.

— Я сам иногда заранее грублю, — признаётся сын. Смотрит в стол, не на меня. — Жду, что ты начнёшь, и уже… Ну, у друга мог телефон взять. Не захотел. Думал, опять объяснять, почему не еду.

Я хочу сказать, что всё равно нужно было предупредить, но он уже кивает: знает. Спрашиваю, как тогда договориться на следующий раз.

— Я могу время написать, — отвечает он. — Только ты тогда не начинай звонить. А то я сообщил, а ты всё равно: где ты, что ты…

Хочу возразить, что далеко не каждый раз так делаю. Но ссору мы оба помним. Обещаю не звонить бесконечно, если предупредил, где он и когда вернётся. Сын кивает, ещё не улыбается. За ужином сам берётся резать помидоры, кладёт на стол чеснок. Я сразу говорю: столько не надо!

— Я сам буду есть, — ворчит Кирилл. — Мам, хоть чеснок можно без согласования?

Смеюсь, отдаю ему чеснок. Позже сын рассказывает о соревнованиях — тренер предлагает попробовать, он пока сомневается. Я уже открываю рот с советом, но Кирилл продолжает, рассуждает сам. Потом выбираем фильм. Он грозится отложить мой вариант на время, когда за мной приедут пришельцы. Возмущаюсь, всё же соглашаюсь на космос и прошу объяснять непонятное. Он садится рядом, рассказывает, чего хочет от следующих тренировок. Фильм пока так и не включаем.

В субботу Кирилл звонит бабушке. Я ухожу на кухню, чтобы не слушать. Возвращаюсь за книгой и слышу, как он сердито говорит, что не собирается снова обсуждать, почему мама трудная. Останавливаюсь у двери, затем всё-таки беру книгу и выхожу. После звонка сын сам сообщает, что рассказал ей про отцовскую просьбу молчать и про записи.

— Она опять начала, что папа всегда о нас думал. Я не выдержал. Сказал, как он просил меня ничего тебе не говорить. И как давал твои слова без остального. Пускай у него теперь спрашивает.

Хочется сказать, что правильно сделал, но сын совсем вымотался после звонка. Спрашиваю, чего сейчас хочет. Отвечает: поесть. Делаю бутерброды, сажусь рядом. Он ест, показывает мне что-то смешное в телефоне. Я смотрю, хотя думаю о том, что сейчас услышала его бабушка.