— Что случилось? Мам, ты плачешь?

Я едва не бросаюсь к ней. Полина прижимает к себе пакет, смотрит на мои заплаканные глаза. Ей самой страшно. Господи, зачем она приехала именно сейчас?

— Мы с мамой разговариваем, — начинает Павел. — Полин, давай позже…

— Он спит с Викторией, — говорю я.

Полина выпускает пакет, не донеся до стола. Булки рассыпаются по полу. Она смотрит на отца. Я тоже смотрю: что он скажет ей? Как объяснит, зачем мы ходили к этой женщине?

— С какой Викторией? — спрашивает дочка. — С вашей… Пап, ты что?!

Павел подходит к ней, но Полина отступает к холодильнику.

— Всё сложнее, чем мама сейчас рассказала. Да, у меня есть отношения. Но мы с твоей мамой давно…

— Да не смей! — Я встаю между ними. — Не объясняй ей, как я тебя довела! Ты хотя бы при дочери можешь этого не делать?!

— Я не это говорю! — огрызается Павел. — Ты можешь хоть дать мне договорить?!

Полина вздрагивает. Мне хочется выставить его за дверь, остаться с дочерью вдвоём. Но это его дом тоже, и он явно никуда не собирается.

— Мам, подожди, — просит Полина. — Я не понимаю. Ты же сама говорила, что у тебя… Ну, что ревность. Что вы работаете над этим.

Я сама ей это говорила. Просила не переживать: папа хочет сохранить семью, нам помогают. Даже советовалась, что надеть, чтобы ему понравиться. И сейчас мне стыдно перед собственной дочерью за то, как я ему верила.

— Я ему верила, — говорю я. — А сегодня вернулась за телефоном. Они целовались у неё в кабинете. После нашего сеанса.

Полина закрывает рот ладонью. Потом убирает руку и смотрит на отца.

— Пап, ну как ты мог? Вы же вместе туда ходили!

— Я плохо поступил, — отвечает Павел. — Но я не собирался уходить вот так. Мы с мамой ещё можем…

— Ничего мы уже не можем! — Мне страшно от собственных слов. Я произношу их при дочери, и обратно не заберу. — Я с тобой больше не буду жить.

— Мам, погоди… — Полина вытирает щёки рукавом. — Вы сейчас вот так всё решите? А Кирилл?

Я подхожу к ней, но дочка отворачивается. Ещё минуту назад я хотела, чтобы она узнала правду. Теперь не знаю, как объяснить ей, что будет дальше. Кирилл скоро вернётся, а я даже не смогла умыться.

— Ты можешь сейчас не помнить, — говорит Павел. — Мы столько всего обсуждали. Даша, я знаю тебя двадцать лет.

Я отступаю от стола. Мне страшно, что он сейчас повторит ещё что-нибудь. Другую подробность, о которой знает только Виктория. Полина смотрит на нас, и я больше не хочу стоять при ней здесь. Не хочу, чтобы она слышала, как отец объясняет мне, что я опять забыла собственные слова.

— Двадцать один, — отвечаю я. — И не надо мне рассказывать, что я говорила. Я знаю.

Ухожу в спальню, закрываю дверь. Павел начинает что-то объяснять дочери. Я снимаю с плечиков его рубашку, бросаю в шкаф и прижимаю к лицу подушку. Всё равно слышно.

Ночью почти не сплю. Кирилл возвращается, проходит в свою комнату. Я слышу, как Павел спрашивает про тренировку, как сын ему отвечает. Хотела выйти, но не могу. Не при муже. Потом Кирилл уже спит, а я лежу и составляю в голове разговор с Викторией. От одной мысли, что снова окажусь напротив неё, начинает мутить.

Утром я нахожу на сайте центра имя руководителя. Константин Веденин. Управляющий директор, совладелец. Фотография небольшая, мужчина в тёмном костюме. Звоню и прошу принять меня. Администратор предлагает написать на почту.

— Я приеду, — говорю я. — У меня жалоба на Ланскую. Мне нужен человек, который отвечает за ваш центр.

Она просит подождать, потом назначает встречу на обед.

Я приезжаю заранее и несколько минут сижу у того же забора. Вчера Паша стучал в это стекло, предлагал нам другого психолога. Сегодня придётся рассказывать чужому человеку, почему я больше ни к кому из них не пойду.

В холле всё привычное: кофейный автомат, светлая стойка, корзинка с бахилами. Администратор приветствует меня по имени. Я хочу спросить, знала ли она, почему Паша иногда приезжал сюда без меня. Но откуда я знаю, что приезжал? Я ведь ничего уже не знаю.

— Руководитель ждёт? — спрашиваю я вместо этого.

Меня проводят в другой коридор. Кабинет Веденина возле лестницы, за окном видно парковку. На столе два монитора и чашка, возле книжного шкафа несколько коробок с одинаковыми буклетами. Здесь пахнет типографской краской, я узнаю запах с работы.

Константин встаёт навстречу. Высокий, с сединой у висков, в рубашке с закатанными рукавами. Убирает коробку с соседнего стула, чтобы я могла поставить сумку, и предлагает сесть. Я всё равно держу сумку на коленях.

— Дарья Белова? — уточняет он. — Я Константин Веденин. Вы хотели обсудить работу Виктории Ланской.

— Она спит с моим мужем.

Он не отвечает сразу. Я смотрю ему в лицо, жду, что хоть здесь кто-нибудь скажет, что это чудовищно. Константин отодвигает папку и садится напротив. У него очень спокойный взгляд. Мне уже не нравится.

— Расскажите, что произошло.

Я начинаю с телефона. Путаюсь, возвращаюсь к началу сеанса, объясняю, почему ушла раньше мужа. Нет, он ушёл раньше меня. Вернее, должен был уйти. Веденин не поправляет, даёт договорить. От этого немного легче, но я всё равно говорю слишком быстро.

— Они целовались. Она его обнимала. Потом мне предложили не делать поспешных выводов. Представляете?! Та же женщина, которая месяцами учила меня ему доверять!

— Когда состоялась консультация? — спрашивает он.

Я называю время. Он записывает, спрашивает, кто ещё был в кабинете. Я сжимаю ручки сумки. Конечно. Свидетелей-то у меня нет. Они вдвоём скажут, что ничего не было, а я чем докажу?

— Вам мало того, что я сама это видела? — спрашиваю я. — Мне ещё свидетелей было надо привести?!

Константин кладёт ручку.

— Я выясняю обстоятельства. Ваш муж подтвердил отношения?

— Да! — Я наклоняюсь к столу. — Но вы сейчас скажете, что это тоже нужно записать? Заставить его повторить при вас?

Константин не отводит взгляда. Мне хочется встать и уйти: сейчас ещё и здесь начнут объяснять, что я всё преувеличила.

— Мне нужно понять, что можно проверить, — говорит он. — Есть ваши договоры, даты консультаций. Есть ваше заявление о личных отношениях специалиста с клиентом. Вы вправе подать письменную жалобу.

— А вы вправе её уволить!

Сама слышу, как резко это прозвучало. Но я хочу, чтобы Виктория перестала сидеть в своём кресле и рассказывать чужим жёнам, какие они неправильные. Сегодня. Пока я здесь, пока ещё есть силы требовать.

Веденин чуть отодвигается от стола.

— Я не могу объявить её виновной на основании одного разговора. Сначала проверка.

— Конечно, — говорю я. — Она у вас известная. Книжки, выступления. А я просто жена, которая не вовремя зашла.

Последние слова выговариваю с трудом. Господи, сейчас расплачусь. Я приехала жаловаться на её работу, а сижу и почти прошу поверить, что муж мне изменил.

— Я не сказал, что вам не верю, — отвечает он. — Я услышал серьёзное обвинение. Поэтому документы будут сохранены, а обращение рассмотрят люди, которые не связаны с Ланской.

— С вами связаны? — Я уже не могу остановиться. — Вы ведь её партнёр. Вам выгодно, чтобы я ушла. Чтобы ничего не было.

За дверью громко отвечает на звонок сотрудница. Я невольно понижаю голос. Константин встаёт, плотнее прикрывает дверь и возвращается к столу.

— Именно поэтому я предлагаю независимое рассмотрение, — произносит он. — И мне нужно письменное обращение. В нём вы сможете точно указать, на что жалуетесь и какого ответа ждёте.

— Я хочу знать, что она рассказывала мужу, — говорю я. — Из наших разговоров. Когда его здесь не было.

Веденин перестаёт писать. Теперь смотрит внимательнее. Я рассказываю про вчерашнюю кухню, про историю из детства. Про тапки произнести не могу. Говорю только, что муж повторил подробность индивидуальной встречи.