Кладу телефон, какое-то время просто сижу. На соседнем стуле пиджак Константина. Надо вернуть. Вчера всё боялась, что отношения закончатся слишком быстро, а теперь они ещё и в официальном письме.

Днём он пишет сам: о заявлении знает. Документы направил, рассмотрение передано независимым специалистам до наших личных встреч. Лариса получает подтверждение по официальному каналу. Я перечитываю сообщение. Ни слова о том, что стоило держать дочь подальше от моих дел. Ни просьбы забрать жалобу.

Мы договариваемся увидеться вечером у меня. Предупреждаю, что есть только чай. Константин отвечает, что поел, но приходит всё равно с пакетом выпечки. Я открываю и сразу замечаю, как устал: под глазами тени, рубашку расстегнул у ворота ещё на лестнице.

— Тяжёлый день? — спрашиваю, забирая пакет.

— Длинный. — Он наклоняется поцеловать меня, задерживает возле себя. — Хорошо у тебя.

Мне хочется остаться так ещё. Вместо этого предлагаю пройти на кухню, ставлю чайник. Здесь тесно, приходится попросить мужчину чуть подвинуть стул. Константин двигается, я сажусь напротив и наконец спрашиваю, что происходит в центре.

— Виктория требует проверять мои решения, — отвечает он. — С кем заключили договоры, как организована работа. Запросы, требования, возражения. Сегодня в основном этим и занимался.

— Она до сих пор может? После всего?

Он опускает чашку. Я слышу, как керамика стукнула о стол, и понимаю, что вопрос ему тоже неприятен.

— У неё тридцать пять процентов, Даш. От моей злости доля не исчезает. И права совладельца тоже.

— Но ты же руководитель. — Я подаюсь к нему. — Неужели совсем ничего не можешь сделать?

— Могу отвечать на требования, отстаивать решения. Не могу одним приказом убрать её из владельцев. — Он произносит это жёстче, чем говорил раньше, потом выдыхает. — Я знаю, чего ты хочешь. Мне тоже хотелось бы закончить всё быстрее.

Я смотрю на принесённую выпечку, так и не открытую. Наверное, с порога усадила его на ещё один неприятный разговор, а он весь день только их и вёл.

— Прости, — говорю. — Я сама не знаю, чего от тебя жду. Чтобы позвонил кому-то, и она наконец перестала?

Константин накрывает мою руку своей. Я переворачиваю ладонь, держусь за него. Несколько секунд мы молчим, пока чайник не выключается. Я разливаю воду, возвращаюсь на место. Он больше не делает вид, что пришёл совсем без рабочих забот.

— Заказчики спрашивают про конфиденциальность, — продолжает он. — Кто получает доступ, как мы это проверяем. Один большой клиент отложил продление до аудита. Существенный договор.

Мне становится страшно. Пока читала письмо, представляла неприятные объяснения, злость Виктории. Теперь передо мной мужчина, который может потерять часть бизнеса, и я не знаю, насколько ему будет плохо.

— Из-за меня?

— Из-за того, что в центре возникли такие вопросы, — отвечает Константин. — И из-за того, как я разобрался с апрельским предупреждением. Это тоже будут проверять.

— Ты ведь не мог знать, что она передавала Павлу…

— Даша. — Он останавливает меня, не убирая руки. — Я должен был проверить основания выгрузок. Получил объяснение и успокоился. Ты сама на меня тогда злилась. Справедливо.

Я помню кабинет, его признание, собственное желание встать и уйти. Сейчас ужасно хочется найти ему оправдание. Сказать, что Виктория всех обманула, что он не мог всё предусмотреть. Смотрю на наши руки и не произношу ни слова.

— Я и сейчас сержусь за апрель, — признаюсь наконец. — Просто не хочу, чтобы тебе было плохо.

Константин кивает. Не обижается на первую часть, не благодарит за вторую. Я придвигаюсь ближе, впервые за вечер позволяю себе просто прижаться к его плечу.

У него звонит телефон. Он смотрит на экран, убирает звук.

— Надо ответить? — спрашиваю я, уже отстраняясь.

— Перезвоню, когда выйду от тебя.

Мне хочется снова обнять его. Вместо этого я выпаливаю то, о чём думала с утра:

— Может, нам пока не встречаться?

Он поворачивается ко мне. Я слышу, как неудачно прозвучало, и тороплюсь объяснить, но мужчина спрашивает раньше:

— Ты хочешь расстаться?

— Я хочу, чтобы у тебя не было из-за меня ещё больше проблем! — выпаливаю я. — Можно дождаться, пока всё выяснится. Пока проверка закончится.

Константин отодвигается. Мне сразу делается холодно без его плеча, хотя на кухне жарко от чайника. Сейчас согласится. Заберёт пиджак, скажет, что так разумнее, и больше не будет писать мне утром.

— Ты за меня уже всё решила? — спрашивает он с раздражением. — Я тебе хоть раз предложил прекратить?

— У тебя есть что терять, Костя! Договоры, центр. А ты ещё сидишь и объясняешься из-за того, что со мной ужинал!

— Если я перестану к тебе приходить, апрель от этого не отменится. И Виктория не заберёт письмо. — Он тоже повышает голос. — Ты понимаешь это?

Я встаю, подхожу к раковине. Слышу, как он поднялся следом. Не хочу поворачиваться — слишком обидно, что он сердится, когда я боюсь за него.

— Сегодня письмо, завтра ещё что-нибудь, — говорю я. — Мне каждый день приходится объяснять, что было на самом деле. Ты захочешь так жить? Всё время оправдываться из-за меня?

— А сейчас ты предлагаешь уйти заранее, чтобы я даже не попробовал.

Константин остаётся ещё на час. Мы допиваем остывший чай, но к двери потом идём так медленно, что я начинаю смеяться. Он слышит, оборачивается, снова обнимает. Отпускаю только после ещё одного поцелуя.

Через несколько дней собираюсь к нему на ужин. Рабочую часть успела отправить, Кириллу ответила про тренировку. Можно ехать. Уже перед выходом возвращаюсь в ванную за щёткой. Кладу в сумку и закрываю её, пока снова не передумала.

В такси смотрю на своё отражение в стекле. Нравится блузка, нравится, как лежат волосы, и всё равно волнуюсь. Очень хочу его увидеть. И остаться бы тоже хотела. Только стоит представить нас ночью вдвоём, начинаю волноваться ещё сильнее.

Константин открывает, сразу притягивает к себе. Я обнимаю его за пояс, прижимаюсь щекой к рубашке.

— Замёрзла? — спрашивает он, взяв меня за руку.

— В машине кондиционер. Сейчас отогреюсь.

Он помогает снять жакет. В комнате светлая стена, широкий диван, невысокий стеллаж с книгами. Я замечаю фотографию: Константин рядом с молодым мужчиной, оба смеются.

— Артём? — спрашиваю, остановившись возле полки.

— Он. Вытащил меня тогда в поездку. До сих пор припоминает, сколько писем я успел прочитать.

На фотографии сын смотрит в объектив, а Константин на него. Я улыбаюсь, возвращаю рамку на место. Из кухни пахнет рыбой, и мужчина зовёт меня ужинать, пока не остыло.

Я собираюсь помочь с тарелками, он придерживает за плечи и усаживает за стол.

— Сегодня я тебя кормлю. Уже почти готово.

— Ты сам приготовил? — спрашиваю, оглядываясь на духовку.

Константин признаётся, что не всё. Часть заказал, рыбу довёл сам. Оставляю его разбираться с противнем, а когда он ставит передо мной тарелку, пробую сразу. Хорошо получилось. Я так и говорю, и он довольно улыбается — оказывается, тоже волновался, понравится ли мне.

За ужином рассказываю про автора, который наконец ответил на мои замечания. Константин помнит, на чём я остановилась в прошлый раз, задаёт вопрос, и мне не приходится с начала объяснять всю историю. Я уже добираюсь до смешного места в переписке, когда звонит Кирилл.

— Прости. Это сын. — Отвечаю, немного отодвинувшись от стола.

Кирилл спрашивает про отвёртку. Говорю, что осталась у меня, лежит на столе. Он обещает забрать после следующей тренировки. Я спрашиваю, как прошло занятие, слышу обычное «нормально». Про ночёвку ни слова.

— Ну хорошо, тогда заходи, — прощаюсь я. — Буду ждать.

Вернувшись к столу, некоторое время смотрю на тарелку. Очень хочется, чтобы сын однажды позвонил без этой осторожности. Просто поболтать. Константин не расспрашивает, только пододвигает ко мне рыбу и предлагает ещё немного.