Константин звонит вечером, предлагает приехать. Я отказываюсь, потом почти жалею: одной страшно ждать утра. Но он связан с центром, с Викторией, с тем апрелем. Сегодня даже его голос заставляет вспомнить, как долго мне никто там не помогал. Я знаю, что это несправедливо к нему сейчас.

— Давай завтра, — прошу. — Я позвоню после Ларисы. Костя, только не обижайся.

— Даша, мне не нравится, что ты одна. — Он замолкает, я слышу, как выдыхает. — Хорошо. Буду ждать звонка.

Ложусь, так и не выключив свет. Через час встаю проверить будильник, хотя он включён. Боюсь проспать, потом боюсь того, что узнаю утром. Засыпаю уже под утро и всё равно просыпаюсь раньше звонка.

К Ларисе попадаю под дождём. В кабинете пахнет мокрой одеждой, я снимаю шарф, вешаю на подоконник. Адвокат открывает файлы, предупреждает: Виктория передала только часть переписки, даты ещё будут сверять с другими документами. Мне уже всё равно, какой кусок они выбрали, лишь бы перестали прятать его от меня. Придвигаю распечатки. Август прошлого года.

«Мог бы остаться. Я опять одна проснулась».

Ниже ответ Павла: «Вика, не начинай. Я всегда возвращаюсь, дома удивятся. До сих пор тобой пахну».

Я смотрю на время — половина второго ночи. Он уже был дома? Уже лежал рядом со мной? Виктория отвечает, что в следующий раз не отпустит. Я отвожу лист от лица, потому что буквы начинают расплываться.

— Господи… — Я отодвигаю листы. — А мне он говорил, что устал. Что я всё время чего-то хочу! Лариса, я его… я жалела его!

Адвокат поднимается, но я прошу не трогать меня. Я злюсь даже на неё, хотя она ни в чём не виновата. Хочу найти Павла, сунуть ему эту страницу в лицо. Мне хочется, чтобы он испытал хоть что-нибудь похожее на то, что я чувствую, перечитывая их ночные сообщения. В августе мы покупали Кириллу одежду. Павел носил пакеты, я шутила, что наш сын уже скоро перерастёт его. Мы заехали поесть втроём. Он был с нами весь день, внимательный, смешливый. И в тот же вечер написал другой, что скучает по её телу.

Достаю телефон, нахожу имя Павла. Лариса просит пока не звонить. Хочу огрызнуться, что сама знаю, что мне делать. Но если сейчас услышу мужа, уже не смогу читать. Уберу эти страницы, начну требовать объяснений, а он опять станет говорить, что я всё поняла не так. Кладу телефон возле себя. Сначала прочту.

Листаю дальше. Павел пишет, что я опять говорила о наших двадцати одном годе, о детях, просила разобраться. Виктория отвечает: «Так ты собираешься разводиться или мы ещё год будем про это?» Он возвращается к разговору только через несколько часов.

«Она будет до последнего спасать семью. Разговоров ещё на год. Если пойдём к тебе, ей проще будет принять, что надо разъехаться».

Виктория напоминает, что не должна вести нашу пару: она уже знакома со мной через него, это риск. Павел отвечает: «Даша не знает. Скажем, что тебя рекомендовали. Помоги мне, пожалуйста. Разъедемся, дальше будет проще».

Я перечитываю это «пожалуйста». Меня он просил тем же голосом не устраивать сцен, поменьше спрашивать, доверять. Умел попросить так, что отказать становилось стыдно.

— Это была его идея, — говорю я. — Он сам её нашёл. Он… Господи, мне же казалось, он хоть что-то хочет сделать для нас!

Снова закрываю папку. Лариса ничего не объясняет, за это я сейчас ей благодарна. Я помню, как радовалась его предложению. Неужели Павел согласен? Неужели будет разговаривать со мной, а не раздражаться? Я даже на работе попросила перенести встречу, чтобы не опоздать на первый сеанс. Они к тому времени уже обсуждали, как мне удобнее сообщить, что я ему больше не нужна.

— Я понимаю, что это больно, — начинает Лариса, и я срываюсь:

— Нет! Сейчас не надо. Пожалуйста. Я не хочу… Я слышала это от неё каждую неделю. Как мне больно, как мне страшно, как мне надо научиться доверять. Не говорите так.

Адвокат замолкает. Я закрываю лицо, сижу, пока перестаёт мутить. Лариса совсем иначе разговаривает со мной, а я только что на неё наорала. Прошу прощения, она кивает, не заставляет объяснять. Через несколько минут снова открываю папку.

«Я попробую. Но бесконечно слушать про твою жену не хочу», — пишет Виктория. Потом спрашивает, не передумает ли он жениться на ней. Павел обещает. Я даже проверяю дату: до нашего первого приёма. Она уже собиралась замуж за него, когда спрашивала меня, что я люблю в своём муже.

К ноябрю Павел уже жалуется на медлительность Виктории. Сперва доволен, что я реже спрашиваю о командировках. А через несколько сообщений сердится: «Два месяца ходим. Она вчера опять спрашивала, куда летом поедем». Виктория отвечает, что я стараюсь, но на разъезд пока не соглашусь. Просит не торопить. Он спорит, говорит, что устал ждать.

Я узнаю день по следующему сообщению. После консультации мы с Павлом купили пирог, потому что я не успела приготовить ужин. Дома он сам позвал меня на кухню, рассказывал о работе. Я сидела и боялась перебить: вдруг опять замкнётся. Позже записала в серой тетради, что учусь слушать. В тот же вечер он жаловался любовнице, что вынужден изображать улучшение.

— Вот сволочь, — выдыхаю я. — Какая же сволочь…

Господи, какой же дурой я была в тот вечер. Боялась спросить лишнее, радовалась, что он сам заговорил. Смотрю на время отправки: мы сидели перед телевизором, Кирилл уже ушёл к себе. Я помню, как Павел отвечал кому-то в телефоне, кивал на мой рассказ. Ей отвечал. Мне даже уходить из комнаты для этого было не нужно.

Открываю переписку с Кириллом, выбираю фотографию страницы. Пусть увидит! Пусть перестанет защищать отца, хоть теперь поверит мне. Уже собираюсь нажать «отправить», когда Лариса спрашивает, сделать ли копию. Смотрю на имя сына над сообщениями. Отец показывал ему моё письмо, я теперь покажу отцовское. Снова будем ждать, кого он посчитает виноватым.

— Копию сделайте, пожалуйста. Но я пока никому не буду отправлять.

Очень хочется всё-таки отправить. Кирилл прочтёт, поймёт, почему я так злюсь, может быть, сам позвонит. А если ему станет ещё хуже? Он уже боялся признаться в измене отца, слушал мои вырезанные слова. Убираю телефон. Перед уходом извиняюсь перед Ларисой за крик. Она кивает, отдаёт копии, не пытается меня задержать. За это я ей сейчас особенно благодарна.

Через два дня Кирилл звонит после школы: можно зайти? Я сразу говорю, что можно, жду у двери, хотя до его прихода ещё минут двадцать. Он приходит мокрый, хмурый, садится разуваться и долго не поднимает головы. Я уже знаю: пришёл о чём-то спросить. Только сама начинать боюсь.

— У вас что-то произошло? — спрашиваю, пока он наконец снимает куртку.

На кухне он замечает папку Ларисы, лежащую под моими рабочими бумагами. Я убираю всё вместе на подоконник. Не хочу начинать с того, что опять пододвину к нему доказательства. Спрашиваю, будет ли чай, сын кивает и наконец снимает рюкзак.

— Папа теперь говорит, что Виктория его обманула, — начинает он. — Каждый день. Деньги, какие-то курсы, всё она. Раньше была умная, теперь он даже разговаривать с ней не хочет.

Слушаю и вспоминаю Павла у Ларисы. Кажется, он всерьёз рассчитывает, что мы все будем жалеть его. Хочется спросить, а что же сын ему отвечает, но я уже слишком часто вытягивала из Кирилла такие рассказы.

— У них спор по займу. Я знаю об этом из документов.

— И про терапию он тоже говорит, что она его убедила. А я слышал, как он с ней ругался. Она сказала, что он сам просил поговорить со мной. — Кирилл наконец смотрит на меня. — Это правда?

Я всё-таки не успела подготовиться к этому вопросу. Думала, сначала поговорю с Ларисой, пойму, как объяснить. А сын сидит напротив и ждёт. Если опять начну тянуть, он решит, что я тоже скрываю. Сажусь к нему, отвечаю, стараясь не пуститься в рассказ обо всей переписке.

— У меня есть переписка, в которой папа просит Викторию обсудить, где тебе лучше жить после разъезда. До твоего отдельного разговора с ней.