Кирилл вскакивает, ударяет стулом по холодильнику. Я тянусь к нему, а он отступает к двери. Не надо, только не уходи сейчас! Мне хочется обнять его, держать, пока не успокоится, как в детстве. Но он смотрит на меня так, что я останавливаюсь.

— Значит, вы оба знали?! — выкрикивает он. — Ты тоже?

— Я узнала позавчера. Кирилл, я не просила её выбирать за тебя. Мне даже…

— А сейчас ты очень довольна, да? Теперь можешь сказать, что я дурак! — Он почти плачет, и я уже не могу слушать, как сам себя называет.

— Кирилл, не надо так про себя! — Я тоже повышаю голос, хотя он ничего не сделал. Испугался, пришёл ко мне, а я опять кричу. Отступаю от двери, даю пройти. — Прости. Я не считаю тебя дураком. Сядь, пожалуйста.

— Я не знала, что он её просил, — продолжаю, когда сын перестаёт пятиться. — Узнала только у Ларисы. А что папа тебе говорил? Ты у него спрашивал?

— Чтобы он опять сказал, что ты всё придумала?

— Могу показать то сообщение, — предлагаю, заметив, как он смотрит на папку. — Только его. Но если хочешь, спроси у папы сам.

Сын мотает головой, пока читать не будет. Я не настаиваю. Он стоит у двери, потом всё же возвращается к столу. Сажусь напротив, уже не пытаюсь подойти.

— Я действительно хотел остаться дома, — говорит сын. — Ты понимаешь? Хотел. Даже без неё.

— Понимаю. Ты мне объяснял. И я знаю, что мы ссорились.

Кирилл долго молчит. Хочется рассказать про полную февральскую запись: теперь-то он услышит меня иначе? Даже начинаю подбирать слова и останавливаюсь. Он пришёл спросить про себя. Неужели нельзя один раз дать ему договорить, не вываливать следом всё, что мучает меня?

Провожаю его через двадцать минут. У двери сын просит не звонить отцу, я обещаю. Хочет разобраться сам. Возвращаюсь на кухню, вижу, что так и не достала ему еду. Шёл из школы голодный, я ведь собиралась покормить. Сижу над недопитым чаем, не могу решить, нужно ли было вообще говорить ему правду сегодня. Но он спросил. Что я должна была ответить?

Вечером звонит Павел. Я вижу имя и не беру трубку. На следующий вызов уже отвечаю: вдруг что-то с сыном. Муж сразу требует объяснить, зачем я рассказала Кириллу про Викторию.

— Что с Кириллом? — спрашиваю, не дослушав упрёк. — Где он?

— Ушёл! — кричит Павел. — Сказал, что я ему жизнь испортил. Ты добилась своего?

— Куда ушёл?! Паша, ты с ним говорил? — Уже открываю сообщения, пока муж отвечает: наверняка к сестре, мог бы предупредить. Я заканчиваю звонок, набираю сына. Он не берёт трубку. Через минуту пишет Полина: Кирилл у неё, всё нормально, отцу тоже сообщила. Я звоню ей сразу, просто услышать голос.

— Мам, не приезжай пока, — просит дочь. — Он злой. Мы поедим, потом позвонит тебе. Я с ним, правда.

Хочется потребовать, чтобы дала ему трубку. Мне ведь нужно знать, что произошло! Но Полина говорит так устало, что я обещаю подождать. Ставлю телефон перед собой, не выпускаю из виду, пока сын наконец не звонит.

— Можно недолго? — спрашивает Кирилл. Слышу, как Полина на кухне убирает посуду. Они поели, он в тепле, сестра рядом. Я отвечаю, что да, недолго, и прошу рассказать только то, что сам хочет.

— Я спросил, зачем он её попросил. Сначала сказал: она должна была помочь мне разобраться. А потом признал, что говорил ей про жизнь с ним. Ну, чтобы я об этом подумал. Я говорю: она мне помогала или тебе? А он опять… мама, опять про тебя!

Я закрываю глаза. Знаю, как Павел умеет объяснять, сколько всего делает ради семьи. Кирилл сейчас слышит это иначе. По тому, как он говорит, понимаю: ему нужны были несколько слов от отца, а получил он ещё один спор о пользе решения.

— А завтра я могу приехать? — спрашиваю я, хотя хочется потребовать разговора с Кириллом сейчас. — Полин, я не собираюсь его забирать. Хочу увидеть, что с ним всё нормально.

— Завтра вечером приезжай, — отвечает дочь. — Только, мам, правда без разборов. Он ещё не остыл.

Обещаю. Кладу телефон, а через десять минут уже хочу набрать снова: вдруг сын передумал, хочет домой? Ночь тянется ужасно долго. Около полуночи он пишет, что ложится спать, и я наконец тоже иду в кровать.

Приезжаю с едой, хотя Полина уверяла, что у неё всё есть. На лестнице останавливаюсь передохнуть, перехватываю тяжёлые сумки. Хоть накормлю их нормально. Дочь открывает, забирает пакет, ворчит, что холодильник маленький, некуда ставить. А я слышу из комнаты видео и уже смотрю мимо неё, жду Кирилла.

— Мне сегодня лучше, — говорит, предупреждая вопрос. — Только я не хочу снова всё рассказывать. Можно?

Киваю, хотя всю ночь перебирала вопросы, которые нужно ему задать. Сын в короткой футболке сестры, помятый, ещё сонный. Предлагаю привезти вещи, он отвечает, что уже попросил отца передать через Полину. Тут же хочу сама позвонить Павлу: почему опять всё сваливают на дочь?

— Я могу сама забрать, — начинаю я, но Кирилл мотает головой.

— Мам, пожалуйста. Просто дай мне несколько дней. Я не знаю, что сейчас тебе говорить.

Сын уходит к сестре в комнату. Я помогаю Полине разобрать покупки и не выдерживаю: говорю, что отец вчера опять звонил с обвинениями. Она бросает хлеб на стол, поворачивается ко мне.

— Мама, ну хватит! Хоть сегодня можно без него?!

Теряюсь. Хотела помочь, принесла им еды, а она на меня кричит? Чуть не говорю, что могла бы и повежливее. Но Полина выключает плиту, на которой уже подгорают яйца, и я вижу её красные глаза. Она тоже не спала, а я даже не спросила.

— Ты понимаешь, что он мне вчера звонил четыре раза? Четыре! Убедить Кирилла, объяснить тебе, узнать, что брат рассказал. А потом ты. Чтобы я передала. Чтобы спросила. Я вас всех люблю, но сколько можно?!

— Я не просила убеждать его вернуться. — Слышу своё оправдание и уже понимаю, что дочь не об этом говорит. Всё равно хочется защититься хотя бы в одном.

— Зато ты спрашиваешь, что он сказал про тебя. И я должна понимать, что можно тебе рассказать, а что нельзя! — Полина вытирает ладонью щёку. — А он лежит в моей комнате и спрашивает, как ему теперь к папе идти. Мам, мне двадцать. Я не знаю!

Тянусь к ней, Полина отступает к столешнице. Меня так обижает это движение, что я едва не ухожу. И она тоже? Я всем уже так надоела? Вцепляюсь в ручки пакета, спрашиваю, что я сейчас сделала. Дочь смотрит на меня, не верит, что придётся объяснять ещё раз.

— Ты же всё мне рассказываешь! — Полина уже плачет, злится, вытирает лицо рукавом. — Что узнала, что он сказал, что эта женщина написала. Я слушаю, мне за тебя больно. Потом звонит папа. Я спорю с ним, он обижается. И ты спрашиваешь, что он ответил! Мам, а мне когда жить?

— Полина, я… Мне больше не с кем было… — Я почти тянусь к ней, но не могу дотронуться после всего, что сказала.

Умолкаю. Есть Жанна, Лариса, Константин. А я только что сказала дочери, будто больше никого нет. Потому что Полина всегда брала трубку, даже ночью. Я могла переслать ей сообщение и тут же начать звонить, ждать, когда прочитает. Вспоминаю и не могу посмотреть ей в лицо.

— Я не могу быть у вас психологом, — говорит она уже без крика. — И судья я тоже не могу. Вы оба ждёте, что я скажу: ты прав, ты хороший, всё виноват другой. Я дочка. Я хочу иногда просто домой к тебе прийти.

Отворачиваюсь, стараюсь не заплакать при ней. Стоит заплакать — Полина начнёт утешать, уже не сможет сказать, что сердится. А я и сейчас ужасно хочу, чтобы она подошла, обняла. Дочь забирает пакет, просит сесть, сама уберёт. Я сажусь, впервые не пытаюсь заставить её смягчить сказанное.

— Ты права, — произношу наконец. — Я рассказывала тебе слишком много. И ждала, что ты меня поддержишь каждый раз. Прости.

Она не отвечает сразу. Я тоже не добавляю объяснений про одиночество и боль. Мне хочется, чтобы дочь немедленно обняла меня, сказала, что всё хорошо. Но ей сейчас совсем не хорошо. И я сама слышала, как она сказала: сколько можно.