— Я тоже ошиблась с Константином, — признаётся Полина спустя несколько минут. — Когда папе сказала. Хотела, чтобы он понял, что ты уже не одна, что не сможет… В общем, думала, защищаю. А получилось хуже.

Помню, как тогда злилась на неё. Должна была понять, не говорить отцу! Но я сама рассказала ей о Константине, о наших ссорах. Просила поддержки, а потом сердилась, когда дочь пыталась помочь по-своему. Мне всё труднее слушать её и не начинать оправдываться.

— С папой я сама, — говорю. — Не отвечай ему про меня. И мне не надо пересказывать, что он говорит. А документы… я Ларисе буду их отправлять. Полин, прости. Правда. Я совсем не думала, как тебе с этим жить.

— Только не так, что «я просто новостью поделиться», — просит дочь. — А потом опять час говорим, что папа сделал.

Мне хочется возразить, что новостями-то можно делиться. Но ведь она права: я так и начну. Обещаю следить за собой. За столом Кирилл рассказывает, что в школе поменяли расписание, мы слушаем. Я несколько раз хочу спросить об отце, но вспоминаю, что только что пообещала. Сегодня мы едим вместе. Можно хотя бы поужинать.

Через несколько дней Кирилл пишет, что возвращается к Павлу. У сестры до школы ехать дольше, тренировочные вещи дома, и ему надоело занимать её комнату. Я читаю сообщение на работе. Вчера думала, что позову к себе, предложу пожить, а теперь пытаюсь не услышать в его решении отказ от меня. Пишу, что буду рада увидеться после тренировки. Он отвечает: «В пятницу зайду».

Полине звоню вечером, спрашиваю, выспалась ли наконец. Дочь смеётся: брат оставил тарелки по всей комнате. Рассказывает про учёбу, я — про новую книгу, которую сдала. Когда кладу телефон, понимаю, что ни разу не спросила, что ей говорил отец. Хорошо поговорили. И всё равно хочется плакать: неужели раньше для такого разговора у нас не было времени?

Павел говорит, что я жестокая. Хочется спросить, каким он был с нами последние месяцы, но я заканчиваю звонок. Он хотел, чтобы я помогла с сыном, я не согласилась. Объяснять ещё час, почему не согласилась, не буду. Кладу телефон подальше, потом всё-таки проверяю звук: дети могут позвонить.

На следующий вечер приезжает Константин. Днём предупредил, что задержится до половины восьмого, спросил, удобно ли мне. Я успела закончить правку, приготовить ужин. Открываю, а он стоит передо мной усталый, без обычной улыбки. Сразу обнимает, долго не отпускает. Я ещё не знаю, что случилось, но уже боюсь спрашивать.

— Поесть будешь? — спрашиваю, забирая у него мокрую куртку.

Он кивает, идёт за мной на кухню. Я ставлю перед ним рыбу, спрашиваю, как день, и сразу понимаю, что не надо было. Константин садится, несколько секунд смотрит в тарелку. Меня уже пугает это молчание, я дотрагиваюсь до его плеча.

— Отказали. Тот крупный заказчик, который ждал. Сегодня прислали окончательное решение. — Он отодвигает тарелку. — Чёрт, никак не могу… Даша, я очень рассчитывал, что они останутся.

— Костя, если не хочешь сейчас… — начинаю, и он сразу перебивает. Я не успеваю даже убрать руку с его плеча.

— Хочу! — Он отвечает слишком резко и сам морщится. — Прости. Я после письма весь день хожу и объясняю, что будем делать дальше. Людям надо понимать. А у меня самого в голове пока только: ушли. Всё, ушли. Столько лет с ними работали… Ещё две организации отложили программы. Теперь придётся считать, от чего отказываемся мы.

Я отхожу, сажусь напротив. Константин никогда при мне так не говорил — резко, без попытки убедить, что всё под контролем. Я понимаю, сколько лет он отдал центру. Представляю, как закрыли бы книгу, которую я вела с начала, и сразу поправляю себя: он рискует гораздо большим. Всё равно помню, как в апреле просила его помочь. Мысль приходит сама, и мне становится стыдно за неё.

— Если бы я не подала жалобу, они бы продлили?

— Только не начинай, что тебе надо было промолчать, — резко отвечает он. Я отдёргиваю руку от стола, будто он коснулся меня. Константин смотрит настороженно, а меня уже злит его тон. Я ещё ничего не сказала, а он заранее решает, что я имею в виду.

— Я не собираюсь ничего забирать! — выпаливаю. — Я тебя спрашиваю. Ты теперь смотришь на меня и думаешь: лучше бы не приходила? Костя, я вижу, как тебе тяжело. Думаешь ведь?

— Проблемы начались раньше, Даша! В апреле было предупреждение. Я не добился нормальной проверки. Сейчас Виктория пишет, что кризис вызван моей работой как руководителя. И в этой части мне нечем оправдываться. Мне надо было проверить.

Он почти кричит. Я замолкаю, слышу, как на плите щёлкает остывающий противень. Не могу сразу поверить, что он говорит о себе, а не собирается обвинить меня. Константин тоже останавливается, тише просит не отодвигаться. Я остаюсь на своём стуле.

— Я злюсь, — признаётся он. — На себя, на неё. На то, как удобно было поверить объяснению. Мне прислали предупреждение о подозрительных выгрузках, я получил ответ и решил, что можно идти дальше. Теперь отвечаю перед людьми, которые доверяли центру.

— И она пытается оставить всё на тебе?

— Она пишет, что я руководитель и не обеспечил проверку, — отвечает он. — И она права. В этой части. У неё остаётся доля, тридцать пять процентов, она спорит, подаёт возражения. Только вопросы к тому, как она работала с тобой, от этого не исчезнут.

Мне всё ещё страшно, что Виктория опять сумеет выкрутиться. Говорю это вслух. Константин качает головой: он не может закрыть независимую проверку и не собирается. Материалы рассматривают без него. Я слушаю, стараюсь не превратить его ответ в обещание, что теперь уж точно всё будет хорошо.

— Мне придётся ответить за апрель, — добавляет он. — А ей объяснять собственные действия. Я не хочу сейчас придумывать себе оправдания, Даша. И тебе их не надо придумывать за меня.

— Я и не могу, — признаюсь. Константин поднимает голову. Я уже жалею, что заговорила, но всё-таки продолжаю: — До сих пор сержусь на тебя за апрель. Понимаю, что у тебя сейчас всё рушится, хочу помочь. А потом вспоминаю, как пришла тогда…

Он закрывает глаза, отвечает, что знает. Я смотрю на него и чувствую себя ужасно: он приехал ко мне после такого дня, а я опять об этом. Но притвориться, что забыла, не получится. И если сейчас скажу «ничего», он мне поверит.

— Не надо делать вид, что ты забыла, — отвечает он. — Только не решай за меня, что лучше бы мы с тобой не встретились. Я хочу быть с тобой.

— Я испугалась, — отвечаю после долгого молчания. — Что тебе теперь и со мной тяжело.

Константин тянется через стол, берёт меня за руку. Не говорит, что я всё выдумала. Просит просто побыть с ним сегодня, не пытаться срочно что-нибудь решить. Я киваю, всё ещё обиженная на его резкость. Он спрашивает, разогреем ли рыбу: остывшую уже совсем не хочет. Я смеюсь от неожиданности, нахожу две чистые тарелки. Есть нам всё-таки надо.

В следующие дни он ещё задерживается на работе, однажды просит перенести встречу. Мы выбираем другой вечер вместе. Он рассказывает, какие расходы приходится сокращать, кому передаёт часть обязанностей. Я иногда срываюсь: опять работа? Потом вспоминаю, что он предупредил, спросил, предложил время. Отвечаю уже иначе. Получается не каждый раз.

В субботу приходит Полина — готовить ужин и смотреть фильм. Константин чистит картошку, дочь заглядывает через плечо и возмущается, что половина уходит в очистки. Он уверяет, что так быстрее, она молча отбирает нож, показывает. Я смеюсь, хотя до её прихода боялась, что она согласилась из вежливости и весь вечер будет ждать, когда можно уйти.

— У Артёма похожая привычка, — говорит Константин. — Поймать меня на мелочи и радоваться до конца дня.

— И что, вы ему позволяете? — интересуется Полина. — Папа бы сказал: сначала сам столько заработай.

Я замираю. Дочь осекается, смотрит на меня, а Константин отвечает, что Артём сказал бы это про умение чистить картошку — и был бы прав. Полина фыркает, возвращает нож. Мы продолжаем готовить, не принимаемся выяснять, что ещё ей говорит отец.