Кирилл остаётся у двери, пока я беру куртку. Я спрашиваю, можно ли завтра позвонить. Он обещает сам набрать после школы. Киваю, ещё раз обнимаю его на прощание.

В лифте мне приходится прислониться к стене. Колени слабые, и я не могу поймать нормальный вдох. Я не накричала на сына за то, что он молчал. Хотя хотела. На секунду очень хотела спросить, как он мог смотреть мне в лицо. Мне стыдно за эту мысль. Ему было страшно, а Паша был рядом и говорил, что знает, как лучше.

До машины дохожу медленно. На парковке уже прохладно, я натягиваю куртку. Потом звоню Жанне и прошу просто дождаться меня. Не знаю, смогу ли ей рассказать. Нужно, чтобы кто-нибудь был дома, когда я открою дверь.

Я набираю письмо в центр, потом стираю обращение к Виктории. Ей уже ничего не хочу объяснять. Отправляю запрос на адрес, указанный в ответе о проверке, ставлю в копию Ларису. Прошу документы по моим индивидуальным встречам, все согласия, сведения о том, кто имел доступ к материалам и кому их передавали.

Задерживаюсь на слове «все». Уже не знаю, что у них хранится. Мои листы, фотографии, какие-то записи? Я подписывала бумаги перед встречами и почти сразу убирала их в сумку.

Нажимаю отправку и звоню Ларисе.

— Я не понимаю, что у него есть, — говорю я. — Он сейчас так уверенно… Будто уже знает, что я скажу.

Она просит прислать точные слова Павла. Я записываю их, пока помню, и спрашиваю, смогут ли теперь забрать у меня сына из-за того, что я говорила психологу.

— Дарья, по одному заявлению и словам Павла никто сейчас этого не решает, — отвечает Лариса. — Нам нужно увидеть, на что они будут ссылаться. Я не могу оценить материал, которого у нас ещё нет.

Я хочу услышать, что всё будет хорошо. Лариса ждёт, пока я запишу, какие бумаги привезти.

— Сегодня привезу договоры, — говорю я.

До встречи с Ларисой пытаюсь работать. Открываю главу учебника, пять раз читаю один абзац. Так и не понимаю, что нужно исправить.

После школы звонит Кирилл. Сам, как обещал. Спрашивает, где лежит его старая справка для соревнований. Я говорю, в синей папке у письменного стола. Он находит её, шуршит бумагами в трубку.

Мне очень хочется спросить про вчерашнее. Не жалеет ли, что рассказал. Не говорил ли Паша с ним после моего отъезда. Я прикусываю щёку, пока сын проверяет дату на справке.

— Мам, тут всё, — говорит он. — Я побежал. Завтра напишу, во сколько тренировка заканчивается.

Обещаю дождаться сообщения. После вчерашнего я боялась, что он вообще перестанет звонить.

На следующий день из центра приходит подтверждение: запрос принят, документы готовят. В отдельном сообщении специалист, ведущий проверку, пишет, что уже изучается история доступа. Окончательных выводов ещё нет. Мне предлагают уточнить даты индивидуальных встреч, и я сверяю их с календарём и своей тетрадью.

Следом звонит Веденин.

— Дарья, во время проверки подняли служебное сообщение, — говорит он. — Оно поступило в апреле. Я должен объяснить вам, что тогда сделал.

Я сразу выпрямляюсь.

— А в апреле вы тоже знали, что мне нужно что-то объяснять?

Он не отвечает на мой тон.

— Тогда я не знал о вашей ситуации. Речь шла о работе с клиентскими файлами. Если вам удобнее приехать, я буду в центре после двух.

Собираю договоры. Вчера у Ларисы успели обсудить только заявление Павла; отдельные согласия ещё не разбирали. Вкладываю оба листа письма и еду в центр.

Администратор проводит меня к Веденину. За одной из дверей смеются. Я ускоряю шаг. Не хочу здесь ни к чему прислушиваться.

Константин встаёт от стола. Сегодня на нём рубашка с закатанными рукавами, на соседнем стуле лежит пиджак. Он предлагает сесть. Я оставляю папку на коленях.

— Что было в апреле? — спрашиваю я.

Он садится напротив, держит перед собой один лист. Не поворачивает его ко мне.

— Сотрудница сообщила, что файлы клиентов копируют в необычном объёме. Это сообщение я получил.

— Вы видели его? — перебиваю я. — То сообщение?

Константин кивает.

— Я спросил Викторию, для чего нужны материалы, — продолжает Константин. — Она сказала, что готовит их для внутреннего профессионального разбора консультаций. Я поручил обычную административную проверку.

— Обычную? — повторяю я. — Вы сейчас можете сказать человеческими словами, что это значит?

Он кладёт лист на стол.

— Попросил администрацию разобраться с копированием. Но потом не потребовал документы: кто дал согласие, какие файлы понадобились для разбора. Принял объяснение Виктории. Этого было недостаточно.

Я вцепляюсь в края папки.

В апреле я ещё приходила сюда. Писала детям то письмо, которое потом увидел Кирилл. Спрашивала Викторию, как перестать обижаться на Пашу. У неё уже копировали файлы так, что сотрудница обратила внимание, а Веденин получил объяснение и успокоился.

— Вы могли тогда всё остановить? — спрашиваю я. — Ещё до того, как я застала их?

— Более полная проверка могла раньше выявить нарушения, если они уже происходили, — отвечает он. — Что именно можно было бы установить в апреле, сейчас выясняют.

— Если?! — Я подаюсь вперёд. — Мой муж пересказывает то, что я говорила только ей! Моему сыну показали половину письма! Вы всё ещё…

— Дарья, я не знаю, что именно обнаружили бы тогда.

— А я знаю, что ходила сюда и платила вам! — Я почти кричу. — Сидела за стеной, рассказывала ей… Вы могли хотя бы спросить, что она копирует!

Константин ждёт, пока я снова смогу говорить. Не предлагает успокоиться.

— Мог. Должен был, — отвечает он. — Я не проверил всё, что требовалось. Поэтому и попросил вас приехать. Вы должны об этом знать.

— Вам следовало проверить!

Я всё-таки бросаю папку на соседний стул. Он сидит напротив и признаёт, что ошибся. А мне завтра опять идти к адвокату, объяснять, чем Паша собирается меня пугать.

— Да, — отвечает Константин.

Он не добавляет, сколько лет знает Викторию. Не говорит, что у него огромный центр и невозможно следить за каждым сотрудником. Я уже приготовилась спорить с этим и на секунду не знаю, что сказать.

Я отворачиваюсь к окну, пытаюсь справиться с голосом. Благодарить его за откровенность я не собираюсь.

— Почему вы рассказываете это мне? — спрашиваю я. — Они всё равно бы написали в ответе?

Он ненадолго опускает взгляд на лист.

— О моём решении всё равно напишут. Я уже дал объяснения. Но вы пришли с жалобой ко мне. Я должен сам сказать вам, что не сделал ещё в апреле.

Я ожидала услышать, что он ни при чём. Что Виктория его тоже обманула. Он мог бы сейчас долго рассказывать мне об этом, но не рассказывает. Я вытираю щёку и злюсь на себя: даже замечать этого не хочу, а замечаю.

Лариса кладёт передо мной общий договор.

— Сначала разберём, на что они ссылаются, — говорит она. — Потом сверим это с отдельными согласиями.

Я держу сумку на коленях. Вчера дважды перечитала договор, но к третьей странице уже путалась. Совместная работа, обмен информацией… Может, я сама разрешила? И подпись стоит, моя.

Лариса находит нужный пункт. Мы читаем его вслух. Совместные консультации предполагают обсуждение общих проблем супругов, работу с тем, что оба сообщают во время встречи. Помню, как при Паше рассказывала, что проверяю время его возвращения. Он слушал, спорил.

— Здесь я сама при нём говорила, — произношу я.

Лариса переворачивает страницу, показывает, где описаны разные форматы встреч.

— Да. А к индивидуальным приёмам у вас другие согласия. Давайте посмотрим их.

Я раскладываю остальные листы. Лариса пододвигает лампу, читает. Я сверяю даты с тетрадью и всё время заглядываю ей в лицо. Она пока ничего не говорит.

На февральском листе вижу слово «аудиозапись».

— Вот это, — говорю я. — Она тогда спрашивала. Сказала, что некоторые консультации разбирают внутри, чтобы лучше работать. Я согласилась.