Паша отменил тот вечер. Я приехала одна. Виктория объяснила, для чего запись, и я обрадовалась: значит, мою ситуацию будут разбирать внимательнее.

— Для разбора внутри центра, — повторяю я. — Она именно так объясняла. Я на это и соглашалась.

Лариса читает лист полностью. Потом ещё раз возвращается к абзацу о цели записи.

— Здесь указана одна консультация, — говорит она. — Дата совпадает. Цель — внутренний профессиональный разбор. Передачи записи супругу этот текст не предусматривает.

Наклоняюсь, читаю рядом с ней, придерживаю лист.

— А если общий договор… — начинаю я.

Лариса кладёт рядом сентябрьские страницы.

— Я сверю оба документа. Но разрешение записать одну встречу не означает, что Павлу можно отдать всё, что вы сказали. Здесь не указана передача ему записи или отдельных фрагментов.

При слове «фрагменты» я снова вспоминаю первый лист письма. Из разговора ведь тоже можно взять начало, а дальше не дать послушать.

— Я такого не подписывала, — произношу я.

Я перечитываю пункт ещё раз. Всю ночь пыталась вспомнить, как могла согласиться. А здесь написано то, что я и помню.

Лариса спрашивает об остальных согласиях. Я отдаю ей всё, что осталось в папке.

— Я не подписывала отдельно ничего для Паши, — говорю я. — И про Кирилла не подписывала. Она мне давала обычные бумаги, говорила, где дата.

Лариса складывает страницы по порядку.

— По тем документам, которые у нас есть, согласия на такую передачу я не вижу. В запросе мы попросили полный комплект из центра. Сверим и его.

— Значит, им всё-таки нельзя было? — спрашиваю я.

— По этим документам — нет. Теперь нужно установить, что они сделали.

Я киваю. Мне бы хотелось, чтобы этого листа уже хватило остановить Пашу. Но он ещё даже не показал свои материалы.

Достаю оба листа письма. Кладу рядом, как перед Кириллом в кафе.

— Это я ей отправила, — говорю я. — Оба. Для следующей консультации. Мы должны были поговорить о том, почему я так устала и срываюсь на детей.

Показываю переписку с двумя фотографиями. Лариса сверяет дату, читает сообщение к снимкам. Я попросила обсудить на встрече. Ничего про то, чтобы показать Паше.

— Я и детям не собиралась отдавать его сразу, — говорю я. — Хотела сначала обсудить с ней, переписать. Я же там такого наговорила… Написала.

Лариса читает обе страницы. Я сижу, опустив глаза. До сих пор хочется объяснить ей: я не собиралась бросать детей. Хотя она сама видит продолжение.

— Вторую страницу обязательно приложим, — говорит Лариса, возвращая письмо. — Оригиналы оставьте у себя, чат тоже сохраните. Как первая фотография попала к Павлу, ещё выясним. А то, для чего вы отправляли письмо, видно из переписки.

Я убираю листы в прозрачный карман.

— Я хочу понять, что она ему дала, — говорю я. — Всё, что дала. Не только то, что он сейчас решил мне показать.

Лариса открывает мой текст претензии, поворачивает экран. К описанию прежнего знакомства, поцелуя и разговора с Павлом добавляем даты отдельных встреч и февральское согласие. Уточняем, что я разрешала записывать и для чего отправляла письмо. Теперь мне нужен ответ по каждому из этих пунктов.

— А почему «возможное использование»? — спрашиваю я, читая строчку на экране. — Он уже угрожает ими.

Лариса поворачивается ко мне.

— Угрозу укажем его словами. Но что именно ему передали, мы ещё не знаем. Это и просим выяснить.

Убираю фразу о том, что они всё заранее спланировали. Хочется оставить, но июльская фотография подтверждает знакомство. Паша даты романа не назвал.

Лариса сохраняет правки. Я смотрю на строку о внутреннем профессиональном разборе и спрашиваю, могла ли Виктория просто пересказать ему мой разговор. Без всякой записи.

— Могла. Поэтому мы спрашиваем о любых сведениях, которые она сообщала Павлу, — объясняет Лариса. — Пересказ ваших слов тоже сюда относится.

Телефон Ларисы коротко вибрирует. Она смотрит сообщение, потом открывает почту. Предупреждает, что пришло ещё одно письмо от представителя Виктории. Я не успеваю убрать документы обратно в сумку.

Мне предлагают небольшую компенсацию и урегулирование претензий. Лариса поворачивает экран, чтобы я могла прочитать условия сама.

Сумма стоит ближе к началу. Ниже — отказ от дальнейших требований по обстоятельствам, связанным с консультациями и обращением. Я читаю до конца, потом снова возвращаюсь к этому месту.

— Они ответили, что передавали? — спрашиваю я.

Лариса прокручивает письмо вверх.

— Нет, — отвечает Лариса. — Они предлагают закончить спор. А ответа, что было с вашими материалами, здесь нет.

Я придвигаю экран ближе. Сейчас возьму деньги — а потом Паша принесёт неизвестно что из моих разговоров? И я уже согласилась больше ничего не требовать?

— Тогда объясни своему адвокату, что квартира нужна нашему сыну! — Павел кричит так, что Жанна поднимает голову от тарелки. — Ты деньги хочешь отсудить или Кирилла из дома выгнать? Определись!

Я отодвигаю стул, встаю из-за стола. Жанна всё слышит. Ещё недавно я сама рассказывала ей, как Павел заботится о детях, как много работает. Теперь стою посреди её кухни и не могу заставить мужа назвать сумму, которую он предлагает мне при разделе.

— Не прикрывайся Кириллом! Ты сказал: дом и деньги. Сколько денег, Павел?

— Обсудим, когда ты перестанешь устраивать эту историю в центре, — отрезает Павел.

От его ответа я даже зажмуриваюсь. Вот как просто: перестану требовать объяснений от любовницы — он, возможно, соизволит посчитать мою долю.

— Ты меня сейчас покупаешь? — спрашиваю я. — За мои же деньги?

— Даша, хватит! Не всё лежит наличными в тумбочке! Ты двадцать лет не спрашивала, откуда берётся наша жизнь, а теперь вдруг отчёт понадобился!

— Я двадцать лет работала! — срываюсь я. — Моя зарплата тоже шла в эту жизнь! В еду, в детей, в дом! Не смей разговаривать со мной так, будто ты меня содержал!

Павел начинает про вложения и проценты. Я уже не даю ему договорить. Больше всего хочется, чтобы он хоть раз признал: да, Даша, это и твоё. Вместо этого опять придётся доказывать то, о чём мы прежде даже не спорили.

— Всё Ларисе. С суммами. Пока их нет, мне не звони.

Я отключаюсь. Жанна молча отодвигает мою тарелку, освобождая место передо мной. Ужинать больше не могу. Вспоминаю накопительный счёт: прошлым летом там было около шести миллионов. Павел говорил, что часть разместил выгоднее. Что именно я тогда спросила? Кажется, только про срок. Ещё помню его раздражённое: «Ты опять мне не доверяешь?» После этого уже оправдывалась.

— Принесу ноутбук, — говорю Жанне. — Надо посмотреть счёт.

В гостевой комнате включаю компьютер, возвращаюсь с ним на кухню. За спиной у Жанны открыта форточка, пахнет её жареными котлетами. Вчера этот запах успокаивал. Сейчас от еды мутит, и я отодвигаюсь от сковороды.

Доступ у меня свой. Счёт общий, уведомления я отключила сама — по совету перестать всё время проверять мужа. Даже показала ему тогда, что больше не слежу за каждой операцией. Он одобрил. Господи, ещё и похвалы его обрадовалась.

Открываю выписку за год. Один крупный перевод компании, ещё один. Два поменьше. Во всех четырёх одно название и слово «заём». Я переписываю суммы, складываю на калькуляторе. Сбрасываю и считаю снова.

Четыре миллиона шестьсот тысяч.

— Жанн… — Я поворачиваю к ней экран. — Посмотри. Я правильно сложила?

Она придвигается. Пересчитывает медленно, сверяя каждую цифру. Жду, что найдёт ошибку: лишний ноль, повторённую строчку. Ничего не находит.

— Да, Даш. Четыре шестьсот. А кому?

Ищу компанию по названию. Открывается страница образовательных программ. Виктория на фотографии, с белой чашкой, улыбается в объектив. В сведениях о владельце — Виктория Ланская. Я сверяю название компании с выпиской. Это её бизнес. Другой адрес, другое название — не центр Константина.