К обеду приношу начальнице готовую часть. Она листает, задерживается на таблице, и я уже собираюсь объяснить, что поправила.

— Сходится, — говорит она. — Отправляй автору. Остальное когда?

Я называю срок. Она кивает, возвращает распечатку. Ни одного замечания! Я всё ещё не закончила книгу, но хотя бы эту часть больше не придётся обещать на завтра. Иду обедать с коллегами и даже вмешиваюсь в их спор про обложку.

Кирилл пишет к концу дня: можно ли зайти после тренировки. Отвечаю сразу, предлагаю суп. Сын присылает время и просит не готовить много, потому что потом ещё дома поест. Мне хочется спросить, почему нельзя поесть только у меня. Стираю вопрос и пишу: «Хорошо, приходи».

Он появляется с мокрыми после душа волосами. Сбрасывает сумку, достаёт отвёртку. Я не сразу вспоминаю, зачем принёс, а Кирилл уже идёт к шкафу.

— Подержи дверцу, — просит он. — Не так, чуть повыше.

Я держу, сын подтягивает крепление. Проверяет, открывает и закрывает ещё раз. Теперь ровно. Я благодарю его, а он советует не набивать верхнюю полку, иначе опять перекосит.

— Ещё скажи, куда мне кастрюли ставить, — поддразниваю я.

Кирилл усмехается, оставляет инструмент на столе. На кухне рассказывает про соревнования, показывает фотографию ребят. Я узнаю двоих, спрашиваю про третьего. Пока он объясняет, вижу пропущенный от Павла. Сын сам перезванивает, не уходя из кухни.

— Я у мамы. Потом приду. Да, я говорил.

Ему отвечают так громко, что даже мне слышно: «пока тяжело», «не торопись». Я встаю к плите, хотя суп уже разлит. Не хочу стоять над Кириллом, слушать. Сын вдруг говорит резко:

— Пап, я просто поел! Не надо опять. Со мной всё нормально!

Он отключается и кладёт телефон экраном вниз. Какое-то время ест молча. Я тоже не расспрашиваю, что сказал отец, но всё-таки не выдерживаю:

— Он не хотел, чтобы ты приезжал?

— Он думает, тебе лучше пока одной. — Кирилл поднимает на меня глаза. — А тебе?

— Я тебе предлагала приехать. И очень рада, что пришёл.

— Ну я знаю… — Он мнёт хлебный мякиш. — Если на выходных тренировка поздно закончится, я могу тут остаться? На ночь.

Я начинаю улыбаться прежде, чем успеваю ответить. Кирилл замечает и улыбается тоже. Уже без вчерашнего недоверия.

— Можешь. Скажешь, как решишь, я всё приготовлю.

— Только не начинай с горой еды, — предупреждает он. — Утром завтракать заставишь, потом домой не уйдёшь.

Я обещаю одну кашу, сын морщится так выразительно, что приходится отказываться и от каши. Спорим, что будем смотреть вечером. Я предлагаю старый фильм, он ищет трейлер другого. Смотрим на его телефоне, сдвинувшись плечами. Надо же, ему действительно хочется провести со мной выходные. Я стараюсь не говорить ничего лишнего, только спрашиваю, нет ли у фильма предыдущей части.

Уходит он с обещанием прислать ссылку. Я закрываю за ним дверь и ещё несколько минут сижу на диване, не начиная уборку. Сегодня получилось. Даже разговор с Павлом не испортил нам вечер.

Константин спрашивает в сообщении, как прошёл день. Я пишу про работу, про сына. Собираюсь рассказать и о выходных, когда звонит Кирилл.

— Мам, а ты правда хочешь, чтобы я с тобой жил?

Я поднимаюсь с дивана. Только что он стоял здесь, разувался, смеялся над моим фильмом. Час не прошёл. Что случилось?

— Конечно, хочу. Кирюш, почему ты спрашиваешь?

— Послушай сейчас, — говорит сын. — Я пришлю. Только послушай.

Он остаётся на линии. Приходит аудиофайл. Я прошу подождать, включаю. Сначала короткий шорох, потом слышу себя — заплаканную, с севшим голосом.

— Я хочу уехать. Я так устала от них обоих. Иногда думаю: может, им станет легче, если меня не будет рядом.

Дальше тишина. Я нажимаю ещё раз, надеясь, что просто не догрузилось. Слова те же, обрыв там же. Нет. Не может он этого слушать. Это вообще не для него!

— Мам? — зовёт Кирилл. — Это твой голос?

— Не слушай! — выпаливаю я. — Нет, подожди… Там дальше было. Я ещё говорила!

— Значит, твой, — глухо отвечает он.

Я уже иду в прихожую, ищу ключи. Сейчас приеду, сяду рядом с ним, заставлю выслушать. Как Павел посмел?! Я же говорила это в кабинете Виктории, одна. Не мужу, не детям. Ей. После ссоры, когда несколько ночей толком не спала и уже не могла понять, как мне с ними разговаривать.

— Кирилл, кто тебе дал? Папа?

— Папа прислал, — отвечает Кирилл. — Только ты ответь, мам! Не начинай опять, откуда, зачем. Ты это говорила?

Он почти кричит, и я останавливаюсь у двери. Ключи нашла, а что ему покажу? У меня нет другой записи. Только собственная память о том, что говорила дальше.

— Говорила, — отвечаю я. — Но я не хотела вас бросить. Я хотела ненадолго уехать, отдохнуть. Кирюш, я сейчас объясню…

— Ты сказала, что устала от нас! — перебивает сын. — Я слышу! А мне сегодня говорила: приезжай, я рада. Как мне понять-то?!

Я закрываю глаза. Он ещё совсем недавно сидел со мной на кухне. Улыбался, когда я согласилась на ночёвку. Теперь, наверное, думает, что я всё это время притворялась.

— Я рада тебе! Неужели ты не видел? Я же ждала…

— Ненадолго, Кирилл! На несколько дней! — отвечаю я, боясь, что он сейчас отключится. — Выспаться, перестать со всеми ругаться. А потом вернуться. Я не собиралась вас бросать!

Он молчит. Я убираю ключи, тянусь за салфеткой, но не нахожу и вытираю лицо рукавом. Только бы не положил трубку. Только бы дал ещё поговорить.

— Я помню тот день, — продолжаю я. — Мы сильно поссорились. Ты пришёл поздно, я кричала, папа вмешался. Потом ещё с ним ругались. Я у Виктории всё это рассказывала и плакала.

— И сказала, что устала от нас, — напоминает сын. — Я же слышал, мам.

— Да. Сказала. — Мне трудно произнести это, но отрицать уже нечего. — Я устала так жить. Всё время орать, потом жалеть. Хотела поспать несколько ночей, чтобы снова нормально с вами разговаривать.

— Сейчас ты тоже орала, — зло говорит Кирилл.

Я собираюсь возразить и замолкаю. Голос ещё не успел успокоиться, и он всё услышит. Можно сколько угодно рассказывать про усталость, а сын только что опять ждал, когда я перестану кричать.

— Да. И сейчас. Прости, я испугалась. Но не должна была на тебя срываться.

— Ты всегда потом извиняешься, — отвечает он, и я зажмуриваюсь.

Хочется защититься: не всегда! Мы ведь и хорошо живём, смеёмся, ездим вместе. Сегодня всё было хорошо. Только он и это помнит, иначе не просился бы остаться. Вспоминать мне надо другое.

— Я не могу сделать вид, что такого не было, — говорю я. — Было. Я часто на тебя злилась. Но, Кирюш, это же не значит, что я тебя не хочу видеть. Я ждала сегодня. И вчера, когда ты пришёл, радовалась. Ты же сам заметил.

Сын дышит в трубку, не отвечая. Я уже не пытаюсь заполнить каждую секунду: у него тоже должны быть слова, кроме ответов на мои объяснения.

— А почему у папы только кусок? — спрашивает он наконец. — Если дальше другое?

— Я не знаю, почему он дал тебе именно это. Я попрошу весь разговор. У меня его пока нет.

Мне хочется сказать: потому что ему выгодно, чтобы ты не приезжал ко мне. Но сын только что объяснил, как устал слушать нас обоих. Полного файла действительно нет. Придётся найти, а пока он может верить только моим словам.

— Он просил тебе не показывать, — признаётся Кирилл. — Сказал, опять расстроишься. Что мне просто надо знать и не торопиться с ночёвками.

Я отнимаю телефон от уха. Смотрю на экран, словно Павел тоже где-то на этом звонке и я могу обратиться к нему. Как удобно! Сын испугается, промолчит, а я буду ждать выходных и не понимать, почему он передумал.

— А ты всё-таки прислал, — говорю, вернув телефон. — Спасибо, Кирюш. Лучше спросить у меня, чем так бояться.

— Я сначала не хотел, — отвечает он. — Думал, приду и буду смотреть, не надоел ли тебе. А потом решил, что не могу так.

Я плачу уже открыто, вытираю щёку ладонью. Ему шестнадцать, и он сидит дома, придумывает, как не надоесть собственной матери. Я бы сейчас прижала его к себе и не отпускала. А он услышит только, как я опять шмыгаю носом.