Сын называет фильм, я тут же начинаю рассказывать про конец.

— Мам, не спойлери! — возмущается он. Я замолкаю, Константин смеётся: ему ещё не поздно посмотреть. Кирилл объясняет, где лучше смотреть, заодно вспоминает компьютер, который хочет обновить.

— Мне Артём выбирал, — говорит Константин. — Целую лекцию прочитал. Я теперь хотя бы знаю, что надо спрашивать, когда покупаешь.

Кирилл придвигается ближе, объясняет, какие детали ему нужны. Я уже хочу спросить про цену. Сын замечает, настораживается, и я прошу передать хлеб. Сейчас он просто рассказывает, ничего не требует покупать. Константин слушает, задаёт вопросы, не обещает достать ему лучший компьютер. Я ем, понемногу перестаю следить за каждым словом.

— Я тоже хочу, — отвечаю Константину. — Только давай постепенно. Мне важно, чтобы Кирилл не чувствовал, что его опять поставили перед решением взрослых.

Он обнимает, отвечает, что торопиться не будем. Мы обсуждаем, где разместить его вещи, как работать дома. Я спрашиваю, что будет с его квартирой. Константин предлагает пока не решать: поживём, посмотрим. Я соглашаюсь, впервые не боясь, что согласие на одно сразу потянет за собой всё остальное.

Через несколько месяцев после развода он уже часто остаётся. Кирилл встречает его утром на кухне, иногда разговаривает, иногда отвечает сквозь сон и уходит. Константин может начать советовать, сын огрызается, что не просил. Я вмешиваюсь, потом жалею. Случается, что вечером обсуждаем это вдвоём и всё ещё сердимся, хотя сын давно забыл.

Однажды Константин просит отложить телефон: третий раз звоню Кириллу перед тренировкой, хотя тот предупредил, что занят. Огрызаюсь, чтобы не воспитывал меня.

— Я просто уже пять минут слышу звонки, — раздражается он. — Даша, он придёт. Предупредил же.

— Я знаю, что он придёт! — отвечаю, сама не понимая, зачем набирала снова. — Костя, не разговаривай со мной таким тоном.

Мы замолкаем. Я убираю телефон, но сердиться не перестаю. Миримся только поздно вечером. Признаюсь, что перестаралась, он — что сказал, словно распоряжается. После этого ещё долго лежим без разговора, пока я сама не придвигаюсь ближе. Константин обнимает, и можно наконец уснуть, не репетируя следующий спор.

Начинаю новое издание, приношу правку домой. Для бумаг покупаю тумбу, с Константином долго спорим о размере: я хочу больше, ему кажется, не поместится. Меряем, всё-таки помещается. Оплачиваю сама, выбираю, куда поставить. Мне нравится, что могу устроить место для своей работы, не доказывая, насколько она важна.

Центр сохранил основные программы, хотя вернуть всех крупных клиентов не удалось. Константин сердится на отдельные отказы, потом всё же возвращается к работе. Перераспределяет обязанности, рассказывает о новых проверках доступа. Я слушаю, иногда задаю неудобные вопросы. Он раздражается, но отвечает. Любовь к нему не заставила меня забыть апрель.

Срочная работа бывает и теперь. Он предупреждает, предлагает другое время, мы спорим, если я ждала весь день. Только потом он приезжает, помнит, о чём договорились. У нас есть вечера с магазином, кино, обычной усталостью. Можно лечь спать, не успев обсудить всё важное, и продолжить завтра.

— Ты теперь совсем у нас будешь жить? — спрашивает Кирилл однажды за чаем. Константин смотрит на меня.

— Хотим попробовать, — отвечаю, а сама уже боюсь, что сын рассердится. Он только отодвигает чашку, поворачивается к нам обоим.

— Только в мою комнату без спроса не надо, — предупреждает сын. — И вещи мои не трогать. Мам, тебя тоже касается.

Я сразу хочу возразить про сумку, оставленную в проходе. Константин смеётся, обещает стучать. Потом спрашивает, во сколько сыну нужна ванная утром: надо всем успевать. Обсуждаем, кто когда выходит, как быть с гостями. Кирилл напоминает про воскресенье у папы. Я киваю: помню. Сын забирает чашку к себе, не спрашивая, не обиделись ли мы.

Весной Константин приносит телефон, показывает дом возле леса. Спрашивает, хочу ли съездить с ним.

— Хочу. Очень, — отвечаю, перелистывая фотографии. — Только через неделю можно? У меня правка.

Выбираем дату. Кирилл поедет к отцу, как собирался, Полине отправляю фотографию дома. Она отвечает сердечком, напоминает взять удобную обувь. Я показываю Константину, жалуюсь, что теперь оба будут следить за моими ботинками.

В дороге замечаю кафе, прошу остановиться. Константин уже проехал поворот, ворчит, что раньше не сказала. Возвращаемся, за кофе он поддразнивает: нельзя ли узнать все мои следующие желания заранее? Обещаю написать список, целую его. Бариста кашляет, и мы смеёмся, забираем стаканы.

К дому идём по мокрой дорожке, под деревьями ещё снег. В комнате Константин сразу стягивает ботинки, зовёт на кровать. Я смотрю в окно на лес, потом ложусь рядом, подсовываю холодные пальцы под его свитер. Он возмущается, ловит, прижимает к себе. Целую в шею, смеюсь, когда тоже получает холодным носом. Лежим долго, пока не становится жалко светлого дня за окном.

Гуляем у воды, обсуждаем летний отпуск. Он предлагает море, я называю другое место, потом соглашаюсь: к морю тоже хочу. Константин смеётся, просит выбрать хотя бы два варианта. Не тороплюсь, рассказываю, где давно мечтала побывать. Мне приятно, что он слушает, задаёт вопросы, не принимает мой ответ за окончательное обещание ехать только туда.

Вернувшись, раздеваюсь, ищу сухие носки. Константин заказал ужин в комнату, спросил меня ещё на прогулке. Теперь почему-то молчит, стоит возле тумбочки, достаёт что-то и сразу убирает. Спрашиваю, всё ли хорошо. Отвечает слишком быстро, не глядя на меня.

— Костя, ты меня пугаешь, — говорю, садясь на кровать. — Что случилось?

Константин садится возле меня, достаёт коробочку. Я смотрю на неё, потом на него. Кольцо? Он приехал сюда с кольцом? Мужчина держит коробочку на колене, почему-то не открывает, и я накрываю его руку своей.

— Костя… — начинаю я, и он сразу поворачивается.

— Даша, выходи за меня. — Он наконец открывает коробочку. — Я хотел сказать иначе, заранее придумал. А теперь боюсь, что ты попросишь подождать. Я хочу жениться на тебе. Очень.

Он боится моего ответа? Я смотрю на него, совсем теряюсь. Хотел приготовить речь, ждал, вёз это кольцо с собой. Я бы уже давно плакала от волнения на его месте. Придвигаюсь, целую, обнимаю за шею, не могу остановиться. Константин смеётся, всё ещё держит коробочку, пытается поймать мой взгляд:

— Это да? Даша, скажи. Пожалуйста.

— Да! — отвечаю и уже плачу. — Конечно, да. Костя, я хочу. Дай мне его. Надень сам, а то я сейчас вообще ничего не могу…

Протягиваю руку, пытаюсь перестать плакать и смеяться одновременно. Он надевает кольцо, целует, не сразу отпускает.

— Мам, только не дёргайся! — Полина держит молнию на спине моего платья. — Я тебя сейчас ущипну. Случайно, но сильно.

Стою перед зеркалом, всё равно поворачиваюсь: в коридоре смеётся Константин. Приехал? Уже? За несколько месяцев подготовки я успела перемерить платья, выбрать ресторан, поспорить о цветах. А сегодня никак не справлюсь с волнением. Хочется увидеть его, и в то же время прошу дочь ещё раз проверить, всё ли хорошо с волосами.

— Красиво, — говорит дочь и наконец отпускает меня. — Очень. Ты только не начинай сейчас плакать, я тушь принесла обычную.

— Ты сама чуть не плачешь! — Я ловлю её за руку, пока она не отошла к сумке. Полина смеётся, но тут же обнимает меня, осторожно, чтобы не помять платье. Я прижимаюсь щекой к её волосам. — Спасибо, что ты здесь. И что заставила меня ещё раз померить его.

Жанна приносит букет. Я едва не пачкаю щёку о влажный стебель, подруга успевает отвести цветы. Ворчит, что нам ещё фотографироваться.

— Он где? — спрашиваю слишком быстро, хотя сама только что слышала его в коридоре.

— За дверью, — смеётся Жанна. — Третий раз спрашивает, можно ли войти. Выйдешь к нему сама?