— Я тебе за эти ужины и выглаженные рубашки ничего не должен, Даша, — говорит Павел. — Ты сама решила всем этим заниматься. Не надо теперь выставлять мне счёт.

Павел сидит рядом, закинув ногу на ногу. На нём рубашка, которую я гладила утром. Даже сказать об этом теперь стыдно: получится, что опять попрекаю. Смотрю на Викторию, но она не останавливает его. Ждёт моего ответа.

Мы восемь месяцев ходим спасать брак. В четверг он сам предложил вечер вдвоём. Я отложила работу, приготовила ужин. Он приехал в половине первого и спросил, почему я ещё не сплю. Теперь объясняет психологу, что я требую плату за домашние дела.

— Я не выставляю тебе счёт, — говорю я. — Я хотела побыть с тобой. Ты сказал, что тоже хочешь.

— Значит, не получилось. — Павел пожимает плечами. — Что теперь, каждый раз просить у тебя прощения? Я домой прихожу, а там опять виноват.

Ему и правда кажется, что обсуждать больше нечего. Сорвался вечер — бывает. А я до сих пор помню, как сидела на кухне и прислушивалась к лифту.

— У тебя не получилось, — повторяю я. — Но извиняться пришлось мне.

Я извинилась в пятницу утром. При Кирилле. Сказала, что не должна была так разговаривать с отцом. Сын ел хлопья, не поднимал головы. Паша принял извинение и ушёл на работу. Про своё обещание ничего не сказал.

— Потому что ты устроила скандал, — отвечает муж. — А теперь ещё и детям показываешь, какой у них плохой отец.

Я кладу телефон на столик у кресла. Так вот зачем он вспомнил Кирилла. Теперь ещё и перед сыном я его позорю?

— Кирилл слышал, как я просила у тебя прощения. Где я сказала ему, что ты плохой отец?

Павел поворачивается к Виктории.

— Вот видите? Опять каждое слово надо разбирать. Я вообще могу что-то сказать, чтобы она не искала, к чему придраться?

Я сижу в полуметре от него. Он даже не смотрит на меня. Объясняет другой женщине, как со мной тяжело.

— Не надо говорить обо мне так, будто меня здесь нет, — прошу я.

Виктория подвигает ко мне салфетки.

— Дарья, Павел говорит о том, что чувствует. Сейчас важно не спорить с его ощущениями, а понять, почему дома ему стало трудно.

— А мне легко?! — Голос всё-таки становится громче. — Я работаю. С детьми занимаюсь. Его маме помогаю. А сейчас должна объяснить, что сама себе всё это придумала и мне никто ничего не обещал?

— Мамой моей тоже можешь не заниматься, — отрезает Павел. — Я найду, кого попросить.

Меня обдаёт жаром. Сам на днях позвонил: «Даш, выручи, я никак». Я отпросилась с работы, поехала за лекарствами для его матери. А теперь, при Виктории, он готов нанять кого угодно, лишь бы я замолчала.

— Ты ведь сам меня попросил.

— И спасибо тебе! — Он наконец поворачивается ко мне. — Только я не хочу потом всё это выслушивать. Мы же для этого сюда пришли. Чтобы так больше не было.

Я прижимаю сумку к себе. Хочется спросить, для чего тогда сюда пришла я. Чтобы перестать ждать от него хоть чего-нибудь?

Виктория чуть наклоняется ко мне.

— Вы многое изменили за эти месяцы, — говорит она. — Сами остановились после четверга, извинились. Это ваш успех. Давайте не обесценивать его новым спором.

Я беру салфетку. Не хочу плакать перед ними. Особенно после того, что сейчас сказал Паша.

— Я извинилась за крик, — произношу я. — Не за то, что хотела провести вечер с мужем.

Павел касается моего колена.

— Даш, я тоже хочу. Когда мы спокойно, нам хорошо. Дома ведь правда стало тише. И мне самому хочется чаще быть с вами.

Я не отвечаю. Он так и не извинился, зато гладит меня по колену. Хочется убрать его руку. И хочется, чтобы он обнял меня, сказал: «Да, я был неправ». Двадцать один год мы вместе, а я всё ещё жду этих нескольких слов.

Виктория прикрывает форточку: с улицы сигналят. В кабинете сразу становится тише.

— Вы сказали «чаще», — уточняет она у Павла. — На прошлой неделе вам удалось побыть вместе?

Я смотрю на него. Вспоминаю рыбу, которую он сам принёс и приготовил. За ужином даже Кирилл снял наушники, попросил добавки. Потом Паша позвал меня смотреть комедию. Я было пошла мыть посуду, а он поймал за руку: «Даш, потом. Начало пропустишь». Мы весь фильм просидели обнявшись. Давно такого не было.

— Мне понравился тот вечер, — признаюсь я. — Очень.

Павел наклоняется ко мне, улыбается. На щеке у него свежий порез от бритья. До чего же знакомое лицо. Я всё ещё злюсь и всё равно хочу к нему прижаться, как тогда на диване.

— В субботу съездим за город, — обещает он. — Вдвоём. Кирилл у приятеля собирался ночевать, а мы хоть выспимся.

— Ты серьёзно? — Я не могу удержать улыбку. — А твоя встреча?

— Перенесу. Ничего с ними не случится.

— Правда перенесёшь? — переспрашиваю я. Не хочу снова приготовить ужин и ждать до ночи.

Паша сжимает моё колено.

— Я же сказал. С утра поедем.

Виктория улыбается нам обоим. Я тоже улыбаюсь, хотя разговор о четверге мы так и не закончили.

— Постарайтесь провести выходные без обсуждения старых претензий, — советует она. — Вам обоим нужен хороший совместный опыт.

Я киваю. На даче ещё холодно по вечерам, надо будет взять свитер. И синее платье — Паша когда-то его любил.

К концу встречи у мужа вибрирует телефон. Он смотрит на экран, морщится и показывает Виктории, что должен ответить. Та кивает. Павел выходит в коридор, оставив пиджак на спинке кресла.

— Видите, сколько всего меняется? — спрашивает она, когда дверь закрывается. — Вам сейчас важно не испугаться и не начать снова искать подвох.

На столике загорается мой телефон. Полина прислала фотографию собаки в трамвае. Открою потом.

— Просто я боюсь снова поверить, — говорю я. — А потом опять окажется, что только мне это нужно.

Виктория чуть подаётся вперёд.

— Вам нужно позволить Павлу проявляться в его темпе.

Муж возвращается, прежде чем я успеваю ответить. Уже надевает пиджак, застёгивает пуговицу.

— Какие ещё выводы?! — Я кричу так, что сама пугаюсь своего голоса. — Вы его целуете! Моего мужа!

Павел быстро подходит и берёт меня за локоть. От этого прикосновения становится мерзко. Он только что обнимал её. Я дёргаюсь, задеваю сумкой дверь и едва не ударяюсь плечом о косяк.

— Убери руки!

— Даша, тише! — Он оглядывается в коридор. — Пойдём поговорим. Здесь люди.

Я упираюсь каблуком в порожек. Ещё он будет решать, где мне разговаривать! Виктория стоит возле стола. У неё порозовела шея, но она уже поправляет ворот блузки и смотрит на меня, выжидая. Как на сеансе.

— Так пусть послушают! — выкрикиваю я. — Пусть узнают, как у вас тут семьи спасают!

За спиной щёлкает замок соседнего кабинета. Павел отпускает меня и тянет дверь на себя. Я не даю закрыть, держусь за край. Ещё минуту назад боялась не вовремя войти, помешать женщине, которая мне помогает. Сейчас хочется распахнуть настежь всё, что здесь есть.

— Дарья, ресепшен скоро закрывается, — произносит Виктория. — Сотрудники сейчас будут проходить. Пожалуйста, зайдите, мы поговорим.

Я жду, что она попросит прощения. Хоть как-нибудь объяснится. А ей важно, чтобы сотрудники не услышали!

— Вам за меня стыдно? — спрашиваю я. — Я вам мешаю? Может, мне ещё извиниться за то, что вернулась?!

Виктория перестаёт поправлять блузку.

— Я понимаю, что вы сейчас испытываете…

— Да ничего вы не понимаете! — Я всё-таки вхожу, оттесняю Павла плечом. — Нет, понимаете. Всё понимаете! Вы же меня расспрашивали! Про детей, про постель… Господи, я вам про нашу постель рассказывала!

От стыда меня бросает в жар. Хочется закрыть лицо, но я не могу отвести от неё глаз. Она сидела напротив и спрашивала, что мне мешает проявлять инициативу. Я, взрослая женщина, мяла салфетку и пыталась объяснить, как больно получать отказ. А она знала, почему он отказывает?