Свекровь звонит вечером, я выхожу в прихожую. Спрашивает о Кирилле, потом долго молчит. Собираюсь уже попрощаться, когда слышу:

— Даша, я должна перед тобой извиниться. Павел мне иначе всё рассказывал. Я ему поверила, а тебя даже не спросила толком.

— Конечно, можно, — отвечаю я и сажусь рядом. — Кирилл, ты можешь к нему ездить. Я не собираюсь вам мешать.

— И не надо говорить, что я теперь понял, кто хороший. — Он ждёт, пока я кивну. — Я всё равно к нему хочу. Просто тут тоже хочу быть.

Обнимаю за плечи. Кирилл сначала напрягается, потом сам придвигается ближе. Я держу, пока не начинает ворчать про Жаннину раскладушку: скрипит ночью, пора что-то решать с мебелью. Смеюсь, вытираю глаза. Он делает вид, что не замечает, спрашивает, что будем есть.

С Павлом отдельно договариваемся о продлении, окончательные бумаги ещё впереди. Кирилл ездит к нему, приходит своим ключом. Я освобождаю ещё одну полку. Бывает, замечание уже готово, а я боюсь произнести: вдруг опять уйдёт. Потом он сам просит не мешать ему делать уроки, и я сержусь. Всё-таки отвечаю, мы спорим, а вечером ужинаем вместе. Утром сын спрашивает, куплю ли ещё тот хлеб, который ему понравился.

В октябре звонит Лариса: независимая проверка центра закончена, заключение можно прочитать. Отпрашиваюсь на работе, еду к ней и вдруг ловлю себя на страхе. Столько месяцев собирали документы, а я до сих пор жду: сейчас объяснят, что сама разрешила, сама подписала. На лестнице останавливаюсь, заставляю себя идти дальше.

Лариса отдаёт мой экземпляр. В перечне всё знакомое: договоры, согласия, выгрузки, полная февральская запись и отрывок, переданный Павлом, история использования материалов. Я спрашиваю, проверили ли именно полный файл. Она показывает нужную строку: да.

Читаю про скрытый конфликт интересов, нарушение конфиденциальности, передачу сведений мужу. Возвращаюсь к началу: Виктория знала о собственной заинтересованности и продолжала консультировать нас. Ниже отдельно про мои личные материалы. То, что мы пришли как семейная пара, не давало ей права пересылать ему всё, что я рассказывала наедине.

— Значит, я всё-таки не… — Я останавливаюсь, закрываю лицо ладонями. — Господи, Лариса, сколько раз я пыталась объяснить, что не отказывалась от детей! Мне уже самой казалось, что, может, я действительно всё сказала так…

Адвокат начинает отвечать, но я прошу дать мне минуту. Я сейчас не могу слушать ни о дальнейших шагах, ни о возможных требованиях. Мне хочется закричать на тех, кто убеждал меня быть спокойнее, правильнее, внимательнее к чужой точке зрения. Я плачу от облегчения и злости. Всё это время они видели, как я старалась, и пользовались тем, что я рассказываю.

— Только мои ошибки здесь настоящие, — говорю, когда могу снова смотреть на листы. — Я кричала на Кирилла. Я говорила про усталость. Это не исчезло.

— И не должно исчезнуть, — отвечает Лариса. — Проверяли обращение с материалами и заинтересованность специалиста. Чтобы признать нарушение, вы не обязаны оказаться безупречной матерью.

Я ещё раз перечитываю ту часть, где говорится о передаче материалов. Год назад сама заполняла у Виктории документы, боялась не так написать причину обращения. Спрашивала, точно ли можно говорить всё. Сейчас хочу показать ей её же обещания, спросить, как она потом смотрела мне в лицо. Убираю ладонь с текста: я закрываю нужную строку и каждый раз ищу её заново.

В части об управлении — Константин. Недостаточно тщательно проверил апрельское предупреждение о выгрузках. Я читаю медленнее, хочется тут же напомнить всё, что он сделал потом. Но в апреле он получил предупреждение и не настоял. Я ведь сама всё ещё сержусь на него за это. Закрывать страницу только потому, что теперь люблю его, не буду.

Константину звоню у машины. Он уже знает о завершении проверки. Спрашиваю, читал ли ту часть, где о нём, и жалею о вопросе: конечно, читал. Мужчина отвечает, что да. Молчит, потом просит кого-то за дверью подождать пять минут.

— Ты можешь перезвонить позже, — предлагаю я. Мне важно, чтобы он действительно имел возможность, а не угадывал правильный ответ.

— Сейчас хочу услышать тебя. Как ты?

— Я плакала, — отвечаю и едва не начинаю снова. — Костя, я ведь всё уже знала. А сейчас прочитала… Они тоже проверили, понимаешь? Я столько раз думала, что сама виновата.

Он слушает, не начинает рассказывать, почему Виктория так поступила. Говорит, что консультировать клиентов в центре она больше не будет, профессиональное сотрудничество прекращается. Я уже собираюсь обрадоваться, потом вспоминаю про её долю.

— То есть доля у неё остаётся? — спрашиваю я. — Я почему-то надеялась, что сегодня хоть с этим всё. А тебе опять с ней разговаривать?

— Придётся, — отвечает он. — Тридцать пять процентов её. Я могу предложить выкуп, после независимой оценки. Только не знаю ещё, как договоримся. Бизнес потерял часть дохода, цена уже будет другой. И выплаты… Даша, это тоже не быстро. Мне самому хочется закончить.

— Скажи, когда договоритесь, — прошу. — А пока я не хочу знать каждую вашу встречу. Прости. Понимаю, что надо, но слышать опять про неё не могу.

Константин отвечает, что скажет. Я ещё спрашиваю, когда увидимся, и мы договариваемся на вечер. После звонка некоторое время сижу в машине: теперь можно ехать, только я всё ещё дрожу.

На следующий день смотрим с Ларисой ответ центра о новых правилах: кто получит доступ, что разрешено хранить и передавать. Я спрашиваю о моих копиях и записях — что с ними будет. Хочу письменных условий, компенсации, возврата части денег за консультации. Лариса записывает, мы читаем публичное сообщение центра.

Мои откровения в нём не приводят, зато нарушения уже названы. Через несколько дней представитель Виктории присылает письмо: часть выступлений отменили, организаторы отказываются от мероприятий, образовательная программа теряет партнёров. Просит учитывать тяжёлое положение клиентки.

— А моё положение она учитывала? — спрашиваю Ларису. — Когда давала мужу запись? Теперь её пожалеть надо?

— Мы обсуждаем подтверждённые требования, — отвечает она. — Чужие потери не обязывают вас подписывать прежнее заявление.

Хочется ответить самому представителю: пусть передаст Виктории, как я её жалею. Ничего ей не должна после того, что она сделала. Лариса спрашивает, какие условия я готова обсуждать. Повторяю про компенсацию и материалы, прошу ответить без меня. Если сама сяду писать, опять закончу про её постель с Павлом. А мне нужно, чтобы они наконец исполнили требования.

— Я приеду, — отвечаю Ларисе. — Но только с вами. И хочу заранее знать, что они предлагают.

После звонка возвращаюсь к Кириллу. Он поднимает плед, чтобы я села рядом. Забираюсь под него, но начало фильма пропускаю. Представляю Викторию напротив и боюсь, что снова начну объяснять, почему кричала на сына. При одном её имени мне всё ещё хочется защищаться.

Через несколько дней приезжаем с Ларисой в арендованную переговорную. Большой стол, пустые стаканы, у двери шумит кондиционер. Виктория поднимает голову, и я вдруг начинаю думать, какое у меня лицо. Слишком злое? Она ведь сейчас снова заговорит об обиде, с которой мне надо работать. Снимаю пальто, сажусь, сержусь на себя за эту привычку.

На Виктории серое платье, волосы собраны. Под глазами тени, а голос почти прежний: рада, что наконец можно спокойно поговорить. Я смотрю на неё и не могу ответить на приветствие. Сколько раз она так усаживала меня перед собой. Я ещё старалась улыбнуться, чтобы не показаться тяжёлой клиенткой.

— Мы обсуждаем условия урегулирования, — напоминает Лариса. — Заключение независимой проверки стороны получили.

— Я не отрицаю, что была заинтересована, — говорит Виктория. — Но проблемы в вашей семье существовали. Тревога, ревность, постоянные проверки. Я ведь не придумала их за вас.