— Давай, — соглашаюсь я. — Правда вкусно.

Он добавляет кусочек, и я снова могу разговаривать. Спрашиваю о книге, замеченной на полке. После ужина переходим в комнату, устраиваемся на диване. Константин достаёт её, показывает старые фотографии улиц. Мы разглядываем трамвай, толпу возле магазина. Я уже не понимаю, что он говорит о подписи: сидит слишком близко, касается меня плечом.

— Я ничего не слушаю, — признаюсь, поворачиваясь к нему.

— Я заметил. — Мужчина закрывает книгу и кладёт на столик. — А о чём думаешь?

Я не отвечаю. Обнимаю его за шею, сама притягиваю к себе. Константин целует, обхватывает меня за талию. Сначала я ещё неудобно сижу, опираюсь на диван, потом он помогает придвинуться, и я устраиваюсь ближе, уже не пытаясь держать между нами расстояние.

— Останься со мной, — говорит он, коснувшись лбом моего лба.

Я смотрю на него. Можно было бы спросить, не слишком ли поздно, как завтра ехать на работу. Но я ведь уже взяла щётку. Весь вечер жду, когда он предложит, и боюсь, что не предложит.

— Утром такси возьму, — отвечаю наконец.

Он улыбается, снова целует. Я закрываю глаза и только сейчас позволяю себе перестать прикидывать, сколько ещё можно посидеть перед уходом. Уходить сегодня не надо.

Когда встаём, вспоминаю про сумку. Константин показывает ванную, даёт полотенце. Я ставлю свою щётку возле его и вдруг смеюсь: так тщательно прятала в сумке, словно собиралась незаметно остаться. Сама же приехала. Сама согласилась.

Умываюсь, возвращаюсь в комнату. Он ждёт у окна. Я подхожу, беру его за руку, но, когда Константин тянет к себе, на секунду замираю. Мужчина замечает.

— Даш, что такое?

— Ничего. — Качаю головой и тут же поправляюсь: — Нет, не ничего. Я нервничаю. Давно ни с кем не была, кроме мужа.

Он гладит меня по щеке. Мне хочется спрятаться у него на плече, переждать эту ужасную неловкость. Но тогда он решит, что я сомневаюсь в нём.

— Я хочу остаться, — добавляю, не отводя глаз. — Просто не знаю, как… Сорок три года, а стою перед тобой, будто впервые.

— Посмотри на меня. — Он наклоняется ближе. — Мне хорошо с тобой. И сейчас тоже. Я никуда не тороплюсь.

Я выдыхаю, обнимаю его. Константин целует шею, задерживается возле уха, и я уже сама тянусь ближе. Мне нравится, как он держит, нравится, что не нужно угадывать, хочет ли прикоснуться. Он хочет. Я чувствую это по каждому поцелую.

— Ещё, — прошу, когда он отстраняется.

Мужчина отвечает сразу. У меня путается браслет в его рубашке, приходится остановиться, расстегнуть. Константин помогает. Я кладу браслет на тумбочку, он целует меня в запястье, поднимает голову. Смотрит так, что я больше не могу стоять на расстоянии.

Мы перебираемся к кровати. Я сначала тяну край блузки вниз, закрывая себя, потом отпускаю. Константин ждёт, пока посмотрю на него, и опять целует. Так долго, что в какой-то момент я сама прошу не останавливаться. Уже не шёпотом, не пытаясь сделать вид, что это получилось случайно.

Позже я лежу, уткнувшись ему в плечо, и никак не могу удобно устроить голову. Он вытаскивает из-под себя подушку, отдаёт мне. Та, на которой я лежала, слишком высокая. Константин пробует лечь на неё, тут же жалуется, что почти сидит. Я смеюсь, отодвигаю лишнюю подушку на край.

Я записываю дату на обороте чека, найденного в сумке. Лариса просит приехать завтра с договором аренды и перепиской о встречах с сыном. Отвечаю, что приеду, и ещё раз сверяю время.

Константин ждёт на кухне. Я рассказываю, кто звонил. Он предлагает отвезти меня к адвокату, и я соглашаюсь. Только прошу не заходить со мной. Мужчина кивает, не спрашивая, почему, берёт с меня обещание позвонить, когда освобожусь.

На следующий день Лариса раскладывает мои документы и просит сначала поговорить о Кирилле. Я уже готова рассказывать про запись, но она останавливает:

— Дарья, о ваших отношениях с ним. До записи тоже. Кириллу шестнадцать, и его мнение придётся учитывать.

— Но Павел же не просто… — Я сбиваюсь. — Он ему сначала письмо показал, теперь файл. Это разве не важно?

— Важно. Мы об этом скажем. Но у Кирилла есть свои причины оставаться с отцом. Он вам их называл. И измена Павла сама по себе вопрос проживания не решит.

Я сжимаю край договора аренды. За последнее время столько выяснилось, а он всё равно может остаться там. Мне хочется сказать, что до Виктории всё было бы иначе. Только весеннюю поездку запретила я, и сын до сих пор её вспоминает.

— Вы сейчас видитесь? — спрашивает адвокат.

— Да. Он приходил ужинать. Потом ещё раз, за отвёрткой. Ненадолго. — Я смотрю на телефон, будто там появится доказательство, что мы всё ещё близки. — После файла больше молчали. Но он пришёл.

Лариса записывает, уточняет, остаётся ли на ночь. Отрицательно качаю головой. Она спрашивает, чего я хочу добиваться, и я отвечаю сразу:

— Чтобы жил со мной.

На последних словах начинаю плакать. Отворачиваюсь, ищу салфетку. Так глупо: приехала с бумагами, собралась спокойно обсудить, а произнести простое желание не могу.

— Я хочу, чтобы он сам хотел, — добавляю, вытирая лицо. — Не потому, что ему объяснят, какой папа плохой. Мне надо, чтобы он ко мне пришёл и остался.

Мы дописываем объяснение, договариваемся, какие документы принести. В одном месте я утверждаю, что Виктория заранее собиралась использовать мои слова. Лариса спрашивает, откуда это известно. Убираю: пока знаю, что запись у Павла, остальное ещё должны выяснить.

До заседания несколько дней. Собираю бумаги, пишу Кириллу про тренировку. Он отвечает коротко. Так хочется попросить сказать там, что любит меня. Несколько раз перечитываю его ответ про занятие, потом всё-таки убираю телефон.

В день заседания приезжаю рано. В коридоре жду у двери, папку держу на коленях. Каждый раз, когда кто-то останавливается рядом, поднимаю голову: Лариса? Наконец вижу её, встаю навстречу. Почти сразу появляется Павел с представителем.

На муже знакомый костюм, он выглядит собранным. Я не хочу с ним говорить, но Павел подходит сам.

— Даш, ещё можем договориться, — произносит негромко. — Мальчик дома. Зачем всё это начинать?

Я вцепляюсь в папку. Он уже начал. Подал заявление, дал сыну запись. Теперь будет стоять в коридоре и рассказывать, что я зря приехала.

— Отойди, — прошу. — Я не буду здесь с тобой обсуждать.

— Я пытаюсь избежать неприятностей. Для Кирилла в первую очередь.

— Так надо было раньше о нём думать! — Я говорю громче, чем собиралась. — До того, как ты ему…

Лариса встаёт рядом, напоминает, что предложения передаются через представителей. Павел замолкает, но отходит только когда нас зовут.

В зале достаю объяснение. Читала столько раз, а сейчас не могу найти нужное место. Кладу бумаги перед собой и слушаю Павла.

Он говорит о квартире, школе, секции. Кирилл живёт дома, привычный уклад сохраняется, у отца стабильный доход. Всё звучит так убедительно, что мне становится страшно. Будто я предлагаю выдернуть ребёнка из нормальной семьи, а не пытаюсь остаться его матерью.

— У сына есть всё необходимое, — произносит муж. — Он сам хочет жить со мной.

Я смотрю на него. Хочется тут же спросить, входит ли мать в это необходимое. Лариса касается моего локтя, и я остаюсь сидеть. Скоро дадут ответить. Надо хотя бы услышать, что он скажет до конца.

Когда обращаются ко мне, сначала называю адрес, хотя спросили не об этом. Исправляюсь, рассказываю, что сняла жильё рядом со школой, что Кирилл приезжает. Мы ужинаем, говорим о его секции, он помог мне со шкафом. Не знаю, нужны ли им такие подробности, но это всё, что осталось от нашей прежней ежедневной жизни.

— Я хочу, чтобы он мог жить со мной, — говорю. — И общаюсь с ним. Не только когда нужно что-то решить по этому делу. Я не просила его выступать против отца.

Меня спрашивают о разъезде. Я рассказываю об измене, стараясь не смотреть на Павла. Потом — о ссорах с сыном. Признаюсь, что весной запретила соревнования и не отменила запрет даже после объяснения про ночёвку. Павел сразу начинает добавлять, как часто я контролировала мальчика.