Я фотографировала оба листа на этом же телефоне. По одному, чтобы почерк можно было разобрать. Отправила Виктории в переписке. Сейчас открываю чат, нахожу апрельскую дату. Два изображения подряд. Она ответила, что обсудим на встрече.

На встрече я снова объясняла Виктории: насовсем уезжать не собираюсь. Она спрашивала, почему мне трудно даже представить отдых без семьи. После разговора я убрала письмо в тетрадь. До сегодняшнего вечера не доставала.

— Я хочу дать Кириллу прочитать, — говорю Жанне. — Он думает, что мне нужен только контроль. Я ведь и тогда пыталась…

Я замолкаю. По телефону он раздражается, я начинаю оправдываться, и мы опять ссоримся. Может, хотя бы прочитает до конца?

Жанна смотрит на листы.

— Предложи. Только не заставляй.

Я звоню Кириллу. Он отвечает дома, слышно, как выключает какой-то ролик. Спрашиваю, может ли он встретиться завтра после школы. Сначала хочет отложить, у него тренировка. Обещаю, что ненадолго. В конце добавляю про письмо: написала в апреле, для упражнения, хотела бы показать.

Он молчит. Я уже собираюсь сказать, что это необязательно, когда сын отвечает:

— Я его видел.

Я перестаю складывать бумагу. Жанна, услышав, как я резко вдохнула, выключает чайник.

— Где ты видел моё письмо? — спрашиваю я.

Кирилл вздыхает, тянет с ответом. Я крепче прижимаю телефон. Кто дал ему письмо? Он всё это время думал, что я собиралась уйти?

— Папа показывал. В апреле.

Я встаю, отодвигаю стул с таким шумом, что сын замолкает. Господи, Паша! Зачем ты это сделал? Почему не сказал мне, что дал ему читать?!

— Что именно он тебе показал?! — вырывается у меня. — Фотографии? Оба листа?

— Один, — отвечает Кирилл. — Мам, не кричи. Это же ты написала.

От его последних слов меня пробирает холодом. Он видел страницу, где я хотела уехать. Где была злой, уставшей и почти ничего не сказала о том, как люблю их. Вторую не видел. Всё это время думал, что я собираюсь уйти?

— Я написала два, — говорю я. — Два листа, Кирилл. Папа показал тебе только начало.

— Там было, что ты от нас устала.

— Я… — Я закрываю рот ладонью. Чуть не сказала, что он неправильно понял. Да как ему ещё было понять, если Паша дал только этот лист? — Послушай меня, пожалуйста.

— Да, было, — отвечаю я. — Про усталость. Про то, что хотела ненадолго уехать. А продолжение у меня перед глазами. Прочитаешь?

Он не отвечает. В трубке слышно, как его зовёт отец.

— Погоди, пап! — бросает Кирилл в сторону. Потом возвращается к разговору со мной:

— Ладно, завтра. Только недолго.

— А с Викторией ты после этого говорил? Про письмо? — спрашиваю я.

— Нет! — сердится Кирилл. — Я же сказал, папа дома показал. В апреле. Я к ней тогда больше не ходил.

Мы договариваемся о кафе возле школы. Я кладу телефон и проверяю переписку с Викторией ещё раз. Оба снимка на месте. Паше не отправляла ни одного, тетрадь хранила в ящике. Откуда у него первая страница? И что он сказал Кириллу, когда показывал её?

К вечеру всё-таки сообщаю адвокату только то, что знаю: Кирилл видел фотографию первой страницы, показал отец в апреле. Я отправляла психологу обе. Переписка сохранилась. Лариса просит сохранить оригиналы и не передавать их мужу.

На следующий день прихожу в кафе у школы раньше Кирилла. Прошу протереть липкий стол: сюда надо будет положить письмо. Сижу над закрытой папкой, слежу за дверью.

Сын приходит с рюкзаком на одном плече. Я уже встаю, хочу обнять, но он проскальзывает к стулу.

— Мы надолго? — Кирилл оставляет рюкзак возле ног, под столом.

Я сажусь обратно. Придётся обойтись без объятий.

— Недолго. Поесть хоть успеешь? — Я пододвигаю ему меню.

Он выбирает картошку и снова смотрит в телефон. Я заказываю чай. Хочется спросить, почему он сам не позвонил вчера. Не спрашиваю — ещё не начали, уже испорчу встречу.

— Кирилл, вот, — говорю я, когда приносят еду. — Первую ты видел. А вторую нет.

Раскладываю листы рядом с тарелкой. Кирилл смотрит на первый, потом берёт второй. Читает, хмурится, возвращается к началу. Я отворачиваюсь к окну, чтобы не заглядывать ему в лицо. Чего жду? Что прочтёт и сразу обнимет меня?

— Папа сказал, тебе лучше пожить отдельно, — произносит он наконец. — Ты сама так хотела.

Я резко ставлю чашку. Чай выплёскивается на блюдце. Опять «папа сказал»! Сын смотрит на меня, и я заставляю себя ответить ему, а не отсутствующему Паше.

— Я хотела побыть одна. Несколько дней. Выспаться, успокоиться. — Я показываю ему конец второго листа. — Но вернуться, Кирилл. Я это тогда же написала. Я никуда от тебя не собиралась уходить.

Я смотрю на сына. Хочется спросить: а как же я? Он уже сжал ремень рюкзака, ждёт, что начну спорить. Я опускаю глаза на письмо.

— Ты и сейчас так хочешь?

Кирилл кивает.

— Да. Мам, я тебе уже сказал.

Я убираю листы в папку. Не знаю, что ответить, чтобы не расплакаться. Только и могу выговорить:

— Покажешь, что написал?

Сын обещает принести, потом вспоминает, что бумага дома. Договариваемся встретиться там после его тренировки.

Я киваю. Он уходит первым. За стеклом вижу, как бежит к остановке. Я остаюсь допивать холодный чай. Уже не могу придумать, что надо было сказать иначе.

Вечером приезжаю в квартиру. Павел открывает дверь прежде, чем я достаю ключ. Значит, ждал. В прихожей рамка снова стоит лицом к входу. Он поднял фотографию, которую я положила после того вечера.

— Хорошо, что ты приехала, — говорит муж. — Давайте сегодня спокойно. Без адвокатов, без крика.

Я снимаю туфли, не отвечая. На кухне Кирилл сидит за столом. Перед ним сложенный лист. Рядом папка Павла, ручка, распечатанное соглашение. Меня сразу обдаёт злостью. Я приехала разговаривать с сыном. Паша приготовил подписи.

— Это убери, — говорю я, показывая на соглашение.

Павел не убирает папку.

— Мы же всё равно должны обсудить.

Я отталкиваю от себя ручку.

— Я приехала к Кириллу!

Кирилл отодвигается на стуле, и я сажусь. У плиты стоят горячие бутерброды, пахнет сыром. Сын поел, теперь сидит рядом с отцом, а я опять кричу. Паша даже голос не повысил. Он знает, как это выглядит.

— Покажешь? — спрашиваю я, обращаясь к сыну.

Он разворачивает лист. Почерк крупнее моего, несколько слов зачёркнуто. Вверху вопрос: с кем хотел бы жить, если родители решат разъехаться. Дальше его ответ. С папой меньше ссор. Папа даёт ездить на соревнования и гулять с друзьями. С ним не надо каждый день объяснять оценки.

Я дочитываю, хотя хочется остановиться после первой строки. Здесь даже про мой голос есть. Что я спрашиваю одно и то же, пока не получаю нужный ответ. Я вижу это в его почерке и вспоминаю, как ходила за ним из комнаты на кухню, потому что он отказывался разговаривать.

— Я это тогда написал, — говорит Кирилл. — Никто мне не диктовал.

Павел наклоняется к столу.

— Вот. Ты же видишь, он сам. Можно наконец перестать считать, что я настраиваю его против тебя?

Я возвращаю лист сыну. Даже сейчас хочется возразить: уроки почему-то проверяла я. Запрещала тоже я, а папа потом говорил, что мама перегнула. Но звонить тренеру он мне не мешал. Я сама не стала слушать Кирилла.

— Я не говорю, что тебе диктовали, — отвечаю я. — Я вижу, что ты сам написал. И я помню, как мы ссорились.

Хочется добавить: я всё делала ради тебя. Проглатываю. Ему от этих слов всегда становилось ещё хуже. Когда запрещала поездку, тоже говорила, что забочусь о нём.

— Ты думал, что я прочитаю это? — спрашиваю я.

Кирилл качает головой.

— Она сказала, чтобы я понял, чего хочу. Я не собирался тебе показывать. Папа потом спросил, что написано.

Павел быстро забирает свою папку с середины стола. Я смотрю на неё, потом на него. Он опять ждёт, что я сделаю из сыновьих слов удобный для него вывод.

— Кирилл может хотеть жить с тобой, — произношу я. — Но это не значит, что квартира достанется тебе. Мы отдельно будем обсуждать имущество.