Вытираю щёку и только тогда замечаю, что плачу. Пока я радовалась, что он хочет разговаривать, муж уже рассчитывал, на что соглашусь при разделе. Мне хочется спросить, любил ли вообще когда-нибудь. Но он любил. Я была с ним, помню. Всё равно потом врал, выбирал, что показать сыну.

— Письмо. Запись. Ты знал, что показываешь Кириллу только часть?

— Знал, — отвечает Павел. Я смотрю на него, он не отводит глаз. — Она мне прислала. Я выбрал то, что… Мне казалось, Кирилл должен остаться дома. Он начал к тебе ходить, я боялся, что передумает.

Я отодвигаюсь от стола. Муж спрашивает, ухожу ли. Отвечаю, что нет, просто не хочу сидеть ближе. Если сейчас попробует взять меня за руку, я не выдержу.

— Он спрашивал, хотела ли я жить без него, — говорю. — Ты слышал, как твой сын это спрашивает? Ему не квартира тогда нужна была, Паша. Он думал, что мать его бросит. Ты понимал это, когда давал слушать?

— Я понимаю, что сделал плохо.

— А когда заставил молчать? — спрашиваю. — Он узнал об измене, ты попросил не говорить мне. Кирилл потом боялся ко мне подойти.

— Я просил дать время, чтобы поговорить нормально, — начинает Павел, но я перебиваю:

— Кому дать? Тебе? Пока ты готовишься, сын должен врать мне каждый день?

— Я боялся, что ты узнаешь, — выговаривает он. — Раньше, чем я успею… Да, видел, что ему плохо. Видел, как он избегает тебя.

Я сижу, не могу вдохнуть до конца. Отец видел, как ему плохо. И всё равно отправлял его домой ко мне с этой тайной. Хочется выйти, больше не слышать мужа, но я остаюсь. Пусть хотя бы договорит, что сделал.

— Ты был взрослым, Паша. Мог сам сказать. Ты вместо себя поставил туда сына.

Павел кивает. Я жду ещё одного оправдания, но он не спорит. Говорит, что с Викторией больше не живёт, деньги требует отдельно. Потом замолкает, собирается с духом, и я уже понимаю, к чему ведёт.

— Давай попробуем, — просит наконец. — Не сразу. Я знаю, что ты не поверишь сейчас. Но я могу… Даша, я хочу домой. К вам. Я люблю тебя.

Даю ему договорить. Он вспоминает наши привычки, говорит, что дети всё равно наши, что можно вернуть доверие. Мне больно смотреть, как ждёт. Только я уже не хочу ни спать возле него, ни рассказывать, чего боюсь. После этой встречи хочу позвонить Константину. А с Павлом впервые сижу и не ищу, что ещё сделать, чтобы он снова полюбил.

— Нет, Паша, — отвечаю я. — Я не вернусь. Ты слишком поздно вспомнил, что любишь меня. Я больше не хочу быть с тобой.

— Из-за него? — спрашивает Павел. Я качаю головой: даже если бы Константина не было, не вернулась бы. Муж сидит молча, потом начинает про квартиру. Прошу остановиться, на сегодня достаточно. По имуществу ответим через представителей. Оплачиваю свой чай, ухожу. Не обещаю подумать ещё, хотя вижу, как он ждёт именно этого.

В субботу приезжаю раньше детей. Перед дверью ставлю сумку, вставляю ключ и никак не решаюсь повернуть. Сейчас войду, а там всё наше: шкаф, фотографии, диван, который выбирали с Пашей. Мне так хотелось сюда. Почему же стою и боюсь? Наконец открываю, поднимаю сумку, переступаю порог.

Первый крючок пустой. Там всегда была куртка Павла, я отодвигала её, чтобы повесить свою. Мои шарфы остались на соседнем, беру один, прижимаю к лицу и вдруг начинаю плакать. Ну что такое! Домой же пришла. Хотела открыть окна, кофе поставить, а сама сажусь на банкетку, не могу перестать. Из коридора виден наш стол в гостиной. Сколько детских дней рождения за ним сидели, как ругались, выбирая диван. Ничего не хочется сейчас выносить, даже то, что покупали вдвоём.

Полина приезжает через двадцать минут, обнимает меня прямо с коробкой под мышкой. Я цепляюсь за неё, прошу не пугаться. Смеюсь, говорю, что всё хорошо. Дочь кивает, ставит коробку, достаёт салфетки. Потом зовёт открыть окна. В квартире прохладно, я натягиваю старый свитер. Мы разбираем шкаф, находим её тетради. Полина хватается за одну, читает и возмущается собственной школьной обидой на плохую оценку.

— А шторы я сменю, — сообщаю, вытаскивая рулетку. — Давно хотела. Папа всё говорил, что хорошие ещё.

— Тогда и кресло сюда, — предлагает дочь. Двигаем, обнаруживаем, что закрыли розетку, возвращаем обратно. Я уже хочу попробовать другой угол, Полина смеётся: сначала со шторами определимся. Показывает светлую ткань, я забираю телефон, сравниваю с соседней.

— Мам, ты прямо как раньше! — Полина кладёт телефон на диван. — Господи, я так давно тебя такой не видела. Из-за штор переживаешь. Здорово.

Я обнимаю её, потом показываю светлые: эти. Полина предупреждает, что придётся часто стирать, я отвечаю, что переживу. Заказываем, дочь просит больше не двигать кресло сегодня. Обещаю и сразу смеюсь: уже прикидывала, куда его ещё можно поставить.

Кирилл приезжает с Жанной, сразу идёт к себе. Останавливаюсь у двери, смотрю на его стол, кровать, сумку на полу. Всё время думала, как он сюда вернётся, а сын просто снимает куртку, просит не разбирать вещи за него. Обещаю. Сегодня ему можно закрыть дверь, и я не стану думать, что не хочет меня видеть.

Отдаю Жанне раскладушку, благодарю ещё раз. Подруга отмахивается, зовёт вынести пустые коробки. Идём к машине, я едва не начинаю рассказывать про нотариуса и вдруг понимаю, что опять весь разговор будет обо мне. Спрашиваю, что с её отпуском.

— Ты ведь собиралась куда-нибудь уехать. Решила?

— Решила. Только ты бы сначала перестала переезжать, — смеётся Жанна. Показывает два выбранных места, просит помочь сравнить. Я смотрю фотографии, спрашиваю про жильё, про дорогу. Мы мёрзнем возле машины, возвращаемся наверх с телефоном. К коробкам вернёмся позже, мне хочется послушать, куда она поедет. Я так давно не расспрашивала её ни о чём.

Кирилл собирается вечером к отцу. Я уже открываю рот: как же наш ужин дома? Но они договорились заранее.

— Во сколько вернёшься? — спрашиваю, пока сын застёгивает куртку. — Завтра ведь тренировка.

— Мам, я помню, — ворчит он. — К десяти. Напишу, если задержусь.

Вечером сообщает про автобус, приезжает почти вовремя. Я требую убрать грязные кроссовки, он возмущается, что ещё куртку не снял. Отхожу, даю разуться. Убирает потом сам, я уже ничего не напоминаю.

На работе выходит книга, которую я вела в самые тяжёлые месяцы. Открываю на таблице: переделывали летом, я тогда боялась, что сорву сдачу. Читаю, не могу перестать улыбаться. Начальница заглядывает через плечо.

— Хорошо вышло, — говорит. — Я же просила тебя не выкидывать этот раздел. Теперь удобно.

Я сразу начинаю объяснять, что иначе и автор бы не согласился. Она смеётся, зовёт обсуждать следующее издание. Иду, прижимая книгу к себе. Не всё в эти месяцы делала плохо. Эту работу я вытянула, и мне хочется домой принести её, показать детям.

Вечером звонит Лариса: соглашение исполнено, компенсация и частичный возврат оплаты должны прийти. Проверяю счёт, нахожу платежи. По материалам всё закреплено, выводы проверки не менялись. Спрашиваю, что теперь нужно сделать.

— Сегодня ничего, Даша, — отвечает она. — Вы можете заниматься своими делами.

Я сначала смеюсь, потом благодарю. После звонка беру новую книгу, сажусь с ней на диван. Через несколько страниц замечаю, что больше не жду телефона.

Перед пятничным ужином говорю Кириллу о Константине. Он и раньше знал, что мы общаемся, теперь я рассказываю прямо: мы вместе. Спрашиваю, готов ли познакомиться. Сын долго молчит, потом отвечает, что хорошо, только не надо торжество устраивать. Я обещаю. Когда Константин приезжает с пакетами еды, всё равно ужасно волнуюсь.

— Кирилл, привет, — говорит Константин у двери. — Куда поставить пакеты?

Сын пропускает его на кухню. Я забираю куртку, целую в щёку и краснею, потому что Кирилл смотрит. Он тут же отворачивается, спрашивает про ужин. Мы раскладываем еду. Константин садится напротив сына, я рядом. Несколько секунд все слишком заняты тарелками.

— Вы кино смотрите? — спрашивает Кирилл. Константин отвечает, что да, только с новинками постоянно опаздывает, Артём ругается.