— Потому что нужно понимать, с какими людьми ты путешествуешь, — сказала Элеонора. — На какие поступки они способны. Чем они готовы пожертвовать.

Она улыбнулась.

— И еще потому, что мы хотели увидеть твою реакцию. Осудишь ли ты ее за это. Поймешь ли, почему она это сделала, и будешь ли по-прежнему доверять ей, зная, на что она способна.

— Я хочу увидеть Джарвиса, — сказала я. Мой голос дрожал. — Вы показали мне испытание Девятку. Теперь покажите мне его. Что такого ужасного вы с ним сделали? Какую травму вы заставили его пережить заново?»

Трое судей переглянулись.

Затем, как ни странно, бесстрастное выражение лица молодого человека слегка изменилось.

Он выглядел… оскорбленным.

— Мы бы никогда не причинили вреда собаке, — сказал он.

— Что?

— Собаке, — повторил Томас, и в его голосе прозвучало искреннее возмущение. — Ты думаешь, мы бы причинили вред собаке? За каких чудовищ ты нас принимаешь?

— Вы только что заставили Девятку убить образ ее матери! — закричал я.

— Это другое, — сказала Элеонора. — Это когда человек принимает решения, касающиеся других людей. Фейри. Власти, сделок и последствий. Но собака? Собака невинна. Собака чиста. Мы не дикари.

Она взмахнула рукой, и в воздухе появилось еще одно изображение.

И я уставился на него.

Потому что это было просто поле.

Солнечное поле с зеленой травой, голубым небом и пушистыми белыми облаками, которые выглядели так, будто их нарисовал тот, кто за всю свою жизнь не видел ничего плохого.

А посреди поля стоял Джарвис.

Только он был не человеком.

Он был щенком.

Щенком кокер-спаниеля, месяцев пяти от роду, с огромными лапами, висячими ушами и мордочкой, при виде которой хочется умилиться, даже если ты закоренелый преступник.

И он играл.

Только... играл.

С другими щенками.

Целая стая, они толкаются, гоняются за своими хвостами и лают от радости.

Джарвис, щенок по кличке Джарвис, прыгнул на другого щенка. Они вместе покатились по траве. Встал. Опять он за своё. Казалось, он веселится от души.

— Ты шутишь, — сказал я.

— Мы не шутим, когда дело касается собак, — серьёзно ответил Томас. — Собаки священны. Твой друг десять лет провёл в ловушке между мирами, в одиночестве и страхе. Его испытание вспомнить, каково это, быть счастливым. Быть невинным. Играть без страха.

— Это… — Я не знал, что сказать. — Это даже мило.

— Конечно, мило, — сказала Элеонора. — Он хороший пёс. Все собаки хорошие. Зачем нам мучить хорошего пса?

Она произнесла это так, будто это было само собой разумеющимся. Как будто психологически мучить людей видениями, в которых они убивают своих матерей, это нормально, а вот издеваться над собакой, это уже слишком.

— Верно, — протянул я. — Тогда уточню. Вы будете вечно держать людей в заточении, решать, достойны ли мы жить или умереть, показывать нам ужасные видения, в которых наши друзья делают чудовищные ошибки, а собакам солнечные поля и время для игр.

— Разумеется, — ответил тот, что помоложе. — Мы не бесчеловечны.

Ирония этого заявления, исходящего от трех человек, которые пытались уничтожить мир и теперь навечно заточены в Волшебной стране, до него, видимо, не дошла.

Я смотрел, как Джарвис, щенок Джарвис, гоняется за своим хвостом. Не может его поймать. С прежним энтузиазмом пытается снова.

— Когда мы выберемся отсюда, он станет невыносимым, — пробормотал я. — Он годами будет рассказывать мне об этом.

— Если выберетесь отсюда, — поправила меня Элеонора. — Это зависит от того, как ты ответишь на наши вопросы.

Образ Джарвиса исчез, и я остался наедине с тремя ужасающими существами, которые едва не уничтожили мир, которые решали, достойн ли я жить, которые только что показали мне, как моя подруга убивает свою мать, а мой пес веселится от души.

И я не знал, как ко всему этому относиться.

— Ладно, — сказала я. — Какой следующий вопрос?

Элеонора улыбнулась.

— Почему это твоя обязанность? — спросила она.

Я нахмурился.

— Что?

— Почему вы несете ответственность за то, чтобы остановить Шипов? — уточнила она. — Расследовать коррупцию? Спасти Гэллоуз-Хилл? Тебе двадцать шесть лет. У тебя амнезия и ты не помнишь формального обучения. У Колоды есть ресурсы, опыт, обученные оперативники, которые занимаются этим десятилетиями. Почему именно ты расследуешь это дело, а не предоставляешь это им?

— Потому что Колоде нельзя доверять, — сказал я. — Они скомпрометированы. Кто-то из высшего руководства сотрудничает с Шипами. И вообще, моя мать погибла, расследуя это дело. Я не собираюсь просто…

— Твоя мать, — перебила Элеонора, — сама сделала свой выбор. Она занималась опасными вещами и поплатилась за это. Это трагедия. Но это не значит, что ты должен идти по ее стопам. Особенно если этот путь может пробудить Маленького принца и превратить тебя в то, чего все так боятся.

Она наклонилась вперед.

— Позволь мне кое-что прояснить, Райдер. Чем больше ты используешь свою силу, чем больше расследуешь заговоры, чем больше подвергаешь себя опасности, тем выше вероятность того, что тебе придется получить доступ к запертой внутри тебя силе. К силе, которую они сковали. И когда ты это сделаешь, когда ты наконец разорвешь эти оковы, потому что на кону будет стоять вопрос жизни и смерти и у тебя не останется выбора… Маленький принц вернется. И люди погибнут.

Я сердито расхаживал взад-вперед, глядя на эти три нравоучительные пьесы, которые стояли и сидели вокруг меня.

— На что вы намекаете? Что просто остановлюсь? Позволю тому, кто восстанавливает Шипов, победить? Позволю им расторгнуть все сделки с фейри, пока они не поработят всех? Оставлю Бриттани танцевать после ее смерти в Гэллоуз-Хилл и позволю заговору распространиться?

— Мы предполагаем, — тихо сказал Томас, — что, возможно, попытка спасти мир, это то, что его разрушает. Возможно, пророчество о нас всегда должно было сбываться само собой. Чем больше ты пытаешься что-то исправить, тем больше ты это разрушаешь. Чем больше ты пытаешься помочь, тем больше причиняешь боль. И, возможно, единственный способ предотвратить катастрофу, это отступить. Ничего не предпринимать. Позволить другим сражаться, а самому жить спокойной жизнью, где ты никому не можешь навредить

Я уставился на них.

— Ты просишь меня ничего не предпринимать.

— Мы спрашиваем, — вставила Элеонора, — достаточно ли у тебя сил, чтобы ничего не предпринимать. Уйти. Доверить это другим. Потому что это то, что мы должны были сделать. И мы этого не сделали. И тысячи людей погибли.

— А если я ничего не предприму, — медленно произнес я, — и Шипы победят, и они поработят людей с помощью нечестных сделок, и Гэллоуз-Хилл продолжит убивать каждые семь лет, и убийство моей матери останется неотомщенным, и заговор распространится, пока не испортит всю Колоду … сколько их тогда умрет?

— Может быть, никто, — сказал молодой человек. — Может быть, ты не так важен, как думаешь. Может быть, пророчество неверно. Может быть, кто-то другой сможет остановить их, не рискуя разбудить монстра.

— Или, может быть, — ответил я, — я единственный, кто может остановить их именно потому, что у меня смешанное происхождение. Потому что я могу видеть обе стороны. Потому что я понимаю, как работает магия, чего не могут понять обычные люди или фейри. Может быть, причина, по которой все так боятся меня, не в том, что я могу разрушить мир, а в том, что я действительно могу его исправить.

Все трое замерли, и я понял, что ответил неправильно. Я сделал именно то, что сделали они, я верил, что я единственный, кто может это исправить.

— Нет, подожди...

— Третий вопрос, — перебила Элеонора. — И это самый важный вопрос. Тот, который действительно имеет значение. Если бы тебе пришлось выбирать между спасением своих друзей и тем, чтобы самому не стать Маленьким принцем, что бы ты выбрал?